Она говорит, что никогда не сможет простить меня за то, что я с ней сделал. Говорит, что не знает, сможет ли жить дальше. Что ее ноги все в синяках уже лишь оттого, что она пытается передвигаться по квартире. Говорит, что больше не может пользоваться своим проигрывателем, и это, наверное, хуже всего.
Она говорит, что Томас запутался в жизни, что какую бы цель я ни ставил, убивая его, эта цель достигнута, и я уже ничего не приобрету, оставляя его там, в неглубокой могиле, или даже без всякой могилы. Оставляя его на растерзание животным.
Она говорит, что у Томаса не все было хорошо, но это нормально, потому что и у нее не все хорошо. Она говорит, что никогда не задумывалась о том, что бы произошло, если бы она встретила такого же, как она сама, но в любом случае она не хотела бы, чтобы все закончилось вот так.
Нельзя, чтобы все закончилось вот так, говорит она.
И начинает плакать.
Слышны шаги. Кто-то спускается и спрашивает, нужна ли ей помощь. Она отмахивается.
Сильная. Сильнее, чем я думал. Она стоит там почти минуту, ожидая, что я заговорю.
Я ничего не говорю.
После долгого молчания она кивает. Шмыгает носом. Говорит, что должна была хотя бы попытаться. Поворачивается и уходит.
Тук-тук-тук.
Я смотрю ей вслед и думаю о том, что она сказала. О встрече двух сбившихся с пути, запутавшихся людей.
Похоже, все эти разговоры о моем прошлом в последние несколько недель повлияли на меня больше, чем я думал, потому что я вспомнил свою мать.
Я смотрю ей вслед, как она поднимается по лестнице, как постепенно исчезает из виду. Даже поднимаюсь, чтобы видеть ее дольше. А потом, когда остается только кончик трости, отвороты темных джинсов и туфли-лодочки, делаю шаг к решетке и прижимаюсь ртом к щели между прутьями.
– Подождите, – говорю я.
<p><strong>Эпилог</strong></p>Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как все это случилось. Жизнь, я думаю, начинает входить в колею. Это уже определенно не то, что раньше. Но и по-прежнему не будет уже никогда. Мой психотерапевт говорит, что мне нужно найти «новую нормальность», тот образ жизни, который будет для меня подходящим. Чтобы лежа ночью в постели, я могла оглянуться и сказать себе, что день был хороший.
В этом направлении я и двигаюсь. Медленно. Сегодня было лучше, чем вчера, а вчера – лучше, чем позавчера. Думаю, что худшее – это синяки. Не на шее – она больше не болит, – а на ногах. У меня постоянно болят голени. Я натыкаюсь на все – от журнального столика до тумбы под телевизором. Даже не знаю, почему у меня до сих пор стоит тумба под телевизор. Мне нужно от нее избавиться. Вот только тогда получится, что тумба победила.
Нет, мне просто нужно научиться правильно ориентироваться. И я научусь. А еще придумаю, как слушать пластинки. С проигрывателем я справлюсь, но как определиться с пластинками. Последние три недели у меня крутился Лайонел Ричи. Я поставила его случайно (хотела послушать Pink Floyd).
Но, может быть, это неправда, может быть, синяки – не самое страшное. Иногда я все еще вижу его лицо. Я все еще вижу лица, хотя, как вы понимаете, и не могу их увидеть. Люди говорят, что так бывает, когда они ложатся спать и закрывают глаза.
Что касается меня, то я постоянно вижу его лицо. Мои глаза всегда закрыты, всегда готовы обнаружить его, как только он нависнет надо мной.
