Основанный в конце девятнадцатого века шахтерами у не самого большого рудника не самых знаменитых угольных копий, городок уже привык к перемене власти. Словно на дворе был 1919 год. Шевроны ополченцев и их георгиевские ленточки теперь сменились нашивками с тризубами и национальной символикой Незалежной. На администрации развевался государственный флаг, а красное знамя с диагональным перекрестьем, что давече вывесили «сепаратисты Новороссии», показательно порвали и сожгли вместе с томиками Ленина, вынесенными из местной библиотеки. Как увязывался Ленин с ополчением, мне было невдомек, но все происходило на моих глазах и именно так.
Из местных достопримечательностей здесь выделялись симпатичный православный храм на холме, где служил довольно колоритный пухленький священник протоиерей Никифор Славин, дом культуры со статуей героя-комсомольца Олега Кошевого, одного из казненных гитлеровцами краснодонских подпольщиков, да кладбище вышедших из строя вагонеток у шурфа заброшенной шахты. Ну и Ленин на постаменте в скверике напротив ратуши.
В магазины завезли горилку и ливерную колбасу. Там гремели разборки — первая партия колбасы раздавалась бесплатно, как гуманитарная помощь пострадавшему от террористов населению, которое никак не признавалось на камеры, как зверски их тут мучили.
У клумбы, упирающейся в круговое движение, неподалеку от администрации располагался единственный в городке приличный двухэтажный мотель. Сюда для усиления охраны перебросили целый взвод головорезов. Многие из них определенно были иностранцами, а их главный, которого все величали сэр Уайт, поселился в самом лучшем номере этой невзрачной гостиницы с претенциозным названием «Отель Парадиз». Хозяевами гостиницы, превратившейся в штаб наемников, была довольно молодая семейная пара. Скорее всего, владельцам заплатили. Хотя в любом случае отказаться от нежданных постояльцев они бы не сумели.
Очень скоро в поселок прибыл батальон самых отъявленных головорезов с собственным капелланом, которого я, конечно, узнал. На сей раз его словно мистический клеврет сопровождал породистый ротвейлер на коротком поводке. Он вместе со своим верным псом поселился в мотеле. Ни свет ни заря выходил пару раз на улицу, нервно озирался. Заметно было, что он не просто выгуливал кобеля, он словно что-то замышлял. И еще, он неоднократно ходил на холм к православному храму, внимательно изучая построенную в церковном дворике деревянную часовню и стоящую особняком колокольню, звон которой еще совсем недавно сигнализировал народу и ополчению о приближении укров. Ходил там кругами, вынюхивал, но вовнутрь не заходил, будто что-то неведомое сдерживало.
Его называли преподобным отцом Миколой Зленко. Его бледное лицо с ястребиным носом не позволяло определить возраст этого человека. Судя по подвижности и жестикуляции, он был достаточно молод. Его католическая сутана и воротник-стоечка пугали местных. Те обходили его стороной так же, как ободранные и голодные дворняги отводили взгляд от едва не срывающегося с поводка рычащего пса, всегда настороженного и готового броситься на любого по команде хозяина.
Небольшая католическая община здесь все же была. Отец Микола собрал католиков возле отельчика, на площадке для парковки, для утренней мессы. Если быть точнее, то не особо активных апологетов «истинной веры» привлекли к проповеди чуть ли не насильно, собрали с большим трудом по каким-то составленным доброжелателями спискам.
Проповедь была сорвана. Неясно почему, но люди разбежались, подальше от пришлого пастора, словно от чумного. Преподобный не отчаялся и переключился на религиозных активистов внутри подразделений национальной гвардии. А через какое-то время в городе появились чужаки из западных регионов и разбили автобусный кемпинг. Эти жадно внимали каждому слову пастыря, будто голосу самого Иисуса. Их приехало достаточно много. Для чего? Страх поселился в городе вместе с приезжими.
Неонацист Дмитро Ярый часто посещал «гостиничный офис» сэра Уайта, а спустя некоторое время и сам обосновался там, в номере на первом этаже. Его охраняли не хуже Уайта. Иностранец сидел неделями безвылазно, а Ярый часто отлучался. Поговаривали, что он распорядился устроить охоту на «пособников сепаров», благодаря которым те так долго удерживали город. Контрразведка неонацистов заработала в подвале местного здания прокуратуры. Там же держали пленных с той, нашей стороны, более сорока человек. Говорили, что готовится большой обмен.
Поселок замер в предчувствии. Тревога накрыла городок плотной пеленой вместе с речным туманом, который обволакивал все дома, и неказистые «хрущевки», и ухоженные частные постройки, по утрам. Декоративные туи на подстриженных газонах, посаженные у самых заборов, и многочисленные яблони со свисшими под тяжестью созревших плодов ветвями напоминали об утраченном мире. Выкорчеванный с корнем орех, в который попала мина, напротив, возвращал в реальность. Плакучие ивы у речки рыдали росой, заранее оплакивая незавидную долю жителей этого ничем не примечательного прифронтового поселка.
