Легенда состоит в том, что она, Жанна Дю Лез, бела, как лилия, как дама, позирующая для семейного портрета, и в ее родословной нет ни пятнышка. Женщина в углу, кажется, раскусила уловку и сидит хмурится, совсем как те школьницы, которые летом называли ее Бриошь за то, как она коричневела. Но потом ее хмурость переходит в чих, и женщина бормочет извинения в свое вожделенное окно.
Жанна смотрит на меч и шепчет скороговоркой
Те нескольких недель, которые предшествовали путешествию, у Жанны было столько дел, что она даже не успела представить себе плохие сценарии развития событий.
Работа началась с письма леди Селвин, которое Аббас заставил Жанну переписывать семь раз, мотивируя это то тем, что
В поисках материала они разграбили шкаф Люсьена, где хранились шали и ткани, привезенные из Майсура. Они выбрали для халата Типу простой муслин приглушенно-белого цвета. (Она предлагала взять шелк или что-то более королевское, но Аббас покачал головой. Любой другой король, но не Типу.) Две бархатные малиновые шали решили превратить в подушки. На деньги Аббаса – он отсчитывал каждую купюру так, будто она была у него последняя, – Жанна купила несколько катушек золотых нитей.
Ее дни проходили в приятной утомительной работе, наполненные шитьем. Аббас набросал точную форму и пропорции каждого предмета, королевский герб на бархате, крошечные золотые огни, разбросанные по полосам. Она была поражена его рисунками и хотела бы так же изящно управлять иглой, как он пером. Когда она наконец показала ему первую готовую подушку, его лицо просветлело. Она видела, как его взгляд следует за замысловатым золотым путем нити, будто он забыл обо всех схемах, будто ее вышивка действительно достойна короля.
Через день настала его очередь получить оценку: когда он вернулся от парикмахера.
– Что? – спросил он, недовольно почесывая свои бритые щеки. – Плохо?
– Не плохо. Похож на мальчика.
Он покачал головой.
– Я не верю парикмахерам.
– О, я не знаю, – сказала она, отвернувшись и приложив ладонь к разгорающейся шее, напоминая ему, что это не вопрос тщеславия: у камердинеров нет бород.
Жанна испытывает облегчение, когда извозчик останавливается, чтобы покормить лошадей. Пассажиры перетекают в ближайшее кафе – все кроме Аббаса, который стоит и смотрит на лошадей и распрягающего их форейтора: морды опущены, ноги мокрые и грязные до колен.
– Ты знала, – спрашивает Аббас, задумчиво наклонив голову, – что когда лошадь скачет, ее копыта касаются земли в разное время?
– Да, – говорит она. Он смотрит на нее с сомнением. – Знала.
Он снова поворачивается к лошадям. Он не самый легкий собеседник, но он – ее единственный компаньон, поэтому она остается стоять рядом, глядя вместе с ним на лошадей.
Ей хочется, чтобы Аббас сказал что-нибудь обнадеживающее, отвлек ее от страхов. Она все еще боится разбойников. Она боится неба и постоянно надвигающейся бури. Она боится за все, что оставляет позади: свою лавку, свой дом. Она боится, что леди Селвин не получила ее письмо. Она боится, что леди Селвин обвинит ее в шарлатанстве и погубит самым непредсказуемым образом, как это могут сделать только сильные мира сего. Но ни один из этих страхов не превосходит ее страх остаться дома и ждать, когда будущее заберет ее, страх, который будто подталкивает ее в спину.
– Интересно, что бы Люсьен подумал обо всем этом, – говорит она, надеясь втянуть Аббаса в разговор. – Я уверена, он был бы в ужасе.
– Или, возможно, поехал бы с нами.
