– Люсьен? Я никогда не замечала в нем авантюризма. А ты?
– Я знал его только как учителя. Великого учителя.
Когда она спрашивает, что делало Люсьена великим, Аббас смотрит поверх лошадей, как бы пытаясь найти глубокий ответ. Затем пожимает плечами:
– Он верил в меня.
Жанна прикасается к своей талии, в том самом месте, где она зашила в юбку кольцо из агата. Она чувствует его форму сквозь ткань и все еще слышит его слова: «Ты достойна целой комнаты, заполненной такими».
– Леди не должна плакать в присутствии своего камердинера, – говорит Аббас.
– Я не плачу, – огрызается она, вытирая уголок глаза. – И вообще, ты мне не камердинер.
Это еще один из ее страхов – что кто-нибудь спросит ее, почему она, леди, путешествует со слугой-мужчиной. Если спросят, она ответит, что такая практика не редкость в колониях, надеясь при этом, что спрашивающему не довелось бывать ни в одной колонии.
Если вы пройдетесь по Клевер-лейн, дороге, ведущей к замку Клеверпойнт, то не увидите по сторонам ни одного клевера. Название улицы произошло от одержимости леди Селвин этим четырехлистником.
Она обнаружила его изображение во Флоренции во время медового месяца со своим мужем, лордом Селвином. Они осматривали собор, и она остановилась перед
На протяжении всей экскурсии леди Селвин возвращалась взглядом к рамке. Ее муж только что унаследовал от своего дяди загородный дом в Твикенхэме, в двух часах езды от Лондона. Дом, отделанный штукатуркой, шершавый, как листья тыквы. Ей было двадцать четыре года, она хотела оставить на доме свой собственный след, и вот он, знак ее предков, сражавшихся во время Третьего крестового похода.
Так зародился ее интерес к мавританскому и восточному искусству. Четырехлистник можно было встретить по всему дому, на светильниках и уличных фонарях, на постельных принадлежностях и спинках стульев. Она даже добавила его к фамильному гербу, что привело в ужас обывателей, которые не могли забыть о ее происхождении из среднего класса. Все знали, что она – талончик на еду, на котором лорд Селвин женился из-за ее состояния и угольных шахт. Лорд Селвин был сыном бывшего премьер-министра, но у него не было больше ни поддержки отца, ни регулярных пополнений капитала с сахарной плантации на Барбадосе, которую его скупой дядя продал.
Сегодня, спустя тридцать лет после постройки, замок Клеверпойнт предстает во всей своей готической молодости: разросшийся, украшенный башенками и пинаклями, умытый белой известью. Он стоит в стороне от вдовьих вилл, которые усеивают Темзу, – все как одна с серьезными колоннами, греко-римской симметрией. На каждом из многочисленных фасадов замка – хотя бы одно окно в форме четырехлистника.
Одним ранним сентябрьским утром самое большое из этих окон атакует ворон. Три раза подряд: сначала варварское карканье, а несколько секунд спустя – ожесточенный удар клювом в стекло.
Рум садится в постели, вырванный из сна. Ему показалось, что он слышит выстрел. Ему показалось, что он снова на поле боя, сепай в поисках выхода, которого, конечно же, не было. Он слышит, как дворецкий бежит по коридору, хлопает в ладоши и кричит:
– Кыш! Кыш, я сказал!
Еще один вскрик, еще один удар в стекло. Феллоуз сможет приструнить птицу, решает Рум. Разбираться с воинственной дичью – дело дворецкого. Рум – личный секретарь и земельный поверенный леди Селвин: он заботится о ее делах.
– Миледи, – говорит Рум, входя в Желтый салон.
Леди Селвин сидит в кресле у камина, повернув лицо к потрескивающему пламени. В свои семьдесят два она энергична, остроумна и любит одеваться по собственным эскизам, причем иногда так, будто наряжалась в темноте. Сегодня на ней какая-то объемная накидка из бледно-розового крепдешина, развевающаяся за ее плечами, как пара летающих легких.
– Рум, – говорит она, – ты слышал эту сатанинскую птицу? Феллоуз сказал, она поцарапала стекло.
– Полагаю, это был ворон.
– Чего он хотел, как ты думаешь?
– Подозреваю, что он увидел собственное отражение и принял его за соперника.
– Надеюсь, это не предзнаменование, – ее глаза блестят, будто эта идея ее привлекает. – Охота через три дня. Может случиться что угодно.
– Ничего не случится, миледи, если только вы не станете прыгать.
Она поворачивается лицом к огню.
– Но у меня так хорошо получается.
– Эгги, – тихо говорит он. – Мы обсуждали это.
Она вздыхает и откидывается на спинку, накидка шелестит, сминаясь.
Он идет перевернуть полено в камине. Вид пламени, омывающего дерево, погружает его в раздумья. Моргнув, он поворачивается спиной к огню, решая оставаться сосредоточенным в присутствии гостьи.
