Конечно, талантливый и очень симпатичный живописец бывал и на нудистских пляжах и на приватных вечеринках в саунах не только потому, что ничто человеческое ему не чуждо. Ему нравилось наблюдать за телами обнажённых интересных женщин в движении, выражающим какое-то яркое чувство – сладострастный порыв ли это или полное отторжение чужой похоти – всё равно. Он считал, что только голышом женское тело способно говорить правду. Даже фиговый листочек лишний! Сегодня же он был поражен новизной истинных, честных эмоций двух молодых женщин, когда они в достойных и подобающих им одеяниях. До сего момента ему казалось, что он хорошо понимает свою Наташу, буквально, собственной кожей ощущает каждый удар её любящего сердца, и ошибался. Он не замечал, словно близорукий, массу мельчайших оттенков её нежной и чуткой души. Они ежеминутно проходили мимо него и растворялись в более густых красках минора или мажора. Ныне он, будто, прозрел, разглядев великолепие полутонов.
«Вот и разгадан секрет, как одеть даму так, чтобы оголить её чувства, обнажить её даже малейшие колебания настроения. Следи за говорящим шёлком, научись его читать. И видимо, главная тайна состоит ещё и в том, что надо дать своей любимой девушке столько денег перед походом в дорогой магазин, чтобы хватило на всё, что ни пожелает. К счастью, сейчас я могу это сделать», – подумал Рощин, усаживая своих леди в просторный салон автомобиля.
«Молодец! – откликнулась на мысли художника Светла. – На нашу Наташеньку никогда не жалей денег. Володька, ты не представляешь, как мне хочется повертеться перед зеркалом и перед тобой в этом платье!»
«Вечером – обязательно повертишься, – ответил ей Влад. – А ты сможешь, потом, во сне одеть его уже на своё тело?»
«Конечно!»
Поседевшие в душных кабинетах психиатры наверняка яростно отрицали бы «аксиому женской души», так про себя назвал своё открытие Рощин. Но оказались бы правы, лишь отчасти. При соблюдении же всех условий, которые идеально совпали сегодня в апартаментах Глории, аксиома работала безупречно. Женщина должна быть, безусловно, красивой, умной и обладать безукоризненным вкусом в одежде. И, конечно, ей надо находиться в одной комнате, как минимум, с близкими друзьями, присутствие которых не заставляет сгорать со стыда от неудачной фразы или, особенно, жеста. Ведь, сегодня и на той, и на другой девушке под платьем не было даже ниточки стрингов, да и те, положа руку на сердце, загораживают гораздо меньше, чем пресловутый фиговый лист. Влад, уже как физик, высчитывал все необходимые параметры для того, чтобы в ближайшем будущем попробовать оживить все увиденные ныне полутона на холсте: «Зал, где ни жарко и не холодно. Может быть, поляна в лесу или безлюдном парке. Наверняка – безлюдном. Хотя, скрываемое тревожное ожидание внезапного появления враждебных людей или просто посторонних – очень интересно. Как её тело это будет выражать? Ничто не должно сковывать, значит, никакого нижнего белья! Надо отпустить Наташеньку с Глорией на целый день в этот универмаг – пусть купят по пять-шесть понравившихся платьев. Чтобы не горевали о каждом пятнышке во время сеанса. Верно! Почему, собственно, рисовать только одну Наташу?! Поговорю с Майклом, чтобы разрешил и Глории позировать… Нет! Гениальная мысль! Картину назову «Три грации»! Там будет и моя Светла! Без всяких щелчков и фокусов. Три девушки – в выбранных ими самими лёгких вечерних платьях».
«Правда, гениальная мысль, – фея согласилась с Рощиным, когда его мысленный поток замолчал. – Обдумай, как нас посадить, или поставить. Мне по душе – поляна в лесу. Такая должна найтись в окрестностях твоего поместья. Только платье в магазине выберу сама – вселюсь на минуточку в Наташеньку… Вот, кстати, и собор! Ступайте. Удачи, любимый!»
