Влад не мог «без щелчков и фокусов». Только на этот раз им задумывался гораздо более сложный эффект, чем меняющаяся под другим углом картинка. В качестве фона и атмосферы он остановился на лесной поляне. На лишь кажущемся застывшим полотне живописец хотел уловить намечающееся через миг движение женского тела. Будущее движение, которое выдаст шелест шелка именно там, где произойдёт поворот плеча или гладкого колена. Зритель должен услышать этот звук, если угодно, иллюзию звука, и чётко понять – откуда он исходит и почему. Человек перед картиной наверняка постигнет, какие именно эмоции или чувства породили увиденно-услышанное движение. Настороженность или беззаботность, страх или удивление… Не может не постигнуть! Рощин мыслил ещё глубже: запечатлеть на холсте не только последствия прямолинейных эмоций, понятных всем подряд – что тоже станет чудесным откровением и открытием в живописи. Люди с более утончённым чутьём разглядят на картине и второй план, который лишь вначале покажется элементарным. На самом же деле, он гораздо изощреннее и сложней в исполнении. Движение руки, собирающейся поправить упавший на лоб локон или стряхнуть с ноги щекочущего муравьишку – искателя приключений. И, кроме этого, полное ощущение созерцателем внутри себя тех же звуков, что слышат и грации – пение невидимой птички, журчание близкого прохладного ручейка, шаги неизвестного охотника или принца. Шорох листьев над головой и трескотню кузнечиков окрест… Полное погружение в мир граций, в данный миг их лесной жизни. Волшебное превращение зрителя в участника. Его перенос прямо в картину, словно это он – охотник или принц – смотрит на поляну и именно его скоро увидят грации, выходящего из-за кустов или из-за дерева. Именно его шаги и учащенное биение сердца уже услышали три девушки, и каждая из них по-своему реагирует на неизбежную встречу. Встречу именно с ним, таким, какой он есть. И он чувствует, видит – это заметит и слепой! – что в сердце каждой девушки обитает, горит, полыхает неземная любовь. Может быть, именно к нему! В общем, от такой картины ни один человек не сможет отойти добровольно. Ни мужчина, ни женщина. Для прекрасного пола в этом полотне будет заключён не менее дивный сюрприз. Это превращение, со всеми вытекающими ощущениями, из гостьи галереи в одну из граций на лесной поляне. Дамы душой воспринимают окружающий мир. Поэтому, всем им, без исключения откроется и второй, и даже третий план – созерцать самоё себя из рамы на стене, из картины, из сказки.
Так или примерно так, Рощин поведал Светле свою идею. Они возлежали в опочивальне турецкого султана на нежнейших простынях алого шёлка. Интерьером сна Влада на этот раз занималась фея. Она слушала его, положа голову на ладошку и опираясь на ложе локотком. Не шевелясь и не перебивая. Только иногда, когда художник в запале объяснений вскакивал с постели на пушистые ковры, Светла меняла позу. Она усаживалась по-турецки – как и полагается в данном месте – и внимательно наблюдала за нетерпеливыми жестами любимого, которыми он помогал себе, когда ему не хватало слов.
Происходящее с влюблёнными практически ничем не отличалось от реальности. По лицу Рощина – вдосталь набегавшегося – струился пот. Он подошёл к медному умывальнику, ополоснулся и с разбегу прыгнул на ложе.
– Это я от светильников взмок, – живописец указал на десяток подкопченных бронзовых плошек с горящими фитилями пропитанными маслом. – Они, кстати, ещё и коптят!
– Щёлкни пальцами – перестанут, – посоветовала фея. – Не придирайся к обстановке. Давай лучше подумаем, как мне позировать на лесной поляне? Всё же, мне кажется, что все три натурщицы должны позировать тебе одновременно. Между ними тоже возникнут некие искорки отношений, которые ты воплотишь красками…
– Конечно, одновременно! – Влад опять попытался соскочить босыми пятками на ковёр, но его удержала Светла, вовремя поймав за плечо.
– Погоди. Не убегай! Раз надо, значит, так и сделаем, – заключила фея. – Ты мне только скажи, когда будешь готов. Ой, совсем забыла, что девчонки должны ещё вволю по магазинам побродить. Дай им денег побольше!
– Я позвонил в банк и заказал ещё одну золотую карточку для Наташи. Попросил перевести на неё с моего счёта сто тысяч фунтов, – отчитался Рощин. – С нашего счёта.
– Уверен, что хватит на всё?
– Конечно.
– Прекрасно, – Светла вздохнула. – Если мы уже ничего больше не будем делать на этой постели, может быть, присядем за тот красивый столик и поедим виноград? И ты задашь самый наболевший вопрос.
– Как это ты расщедрилась?! У меня много наболевших…
– Ну, спроси, что сейчас в голове крутится!
– Откуда тебе так хорошо знакома эта опочивальня? И даже эти дурацкие светильники? Ты тут провела какое-то время? С турецким султаном?!
– Пожалуйста, не ревнуй! Не угадал! Коль обещала, открою тебе маленькую семейную тайну. В султана вселялся папа – так было надо для дела, я потом расскажу для какого. А в Хюрем-ханум, его любимую жену – моя мама. Совместили полезное с приятным. Или, скорее всего, наоборот.
– Ничего себе! А ты?
