– Лето, жара. Первые две недели вся компания проводила время примерно так, как вы себе и представляете: катание на лодке, пикники, этюды на природе, прогулки. Засиживались допоздна, рассказывали истории, спорили о научных, художественных и философских теориях, которые были в ходу в то время.
– А потом?
Она посмотрела ему прямо в глаза:
– А потом, как вам уже известно, мистер Гилберт, все закончилось.
– Убили невесту Эдварда.
– Фанни Браун, да.
– А еще похитители унесли подвеску с «Синим Рэдклиффом».
– Вы хорошо подготовились.
– В Газетной библиотеке хранится немало статей на эту тему.
– Не сомневаюсь. О смерти Фанни Браун не писал тогда только ленивый.
– По моим наблюдениям, судьба пропавшего бриллианта занимала газетчиков и публику куда больше.
– Бедняжка Фанни. Славная была девочка – жаль только, вечно на вторых ролях, как в жизни, так, по вашему верному замечанию, и в смерти. Надеюсь, мистер Гилберт, вы не ждете от меня объяснений, почему люди, увлеченно читающие бульварную прессу, интересуются определенными вещами?
– Разумеется, нет. И вообще, меня куда больше интересует реакция тех, кто лично знал Фанни Браун. Я заметил, что пока буквально вся страна смаковала происшествие в Берчвуд-Мэнор, сам Эдвард, а также его друзья и коллеги – Торстон Холмс, Феликс и Адель Бернард – почти не упоминали о нем в письмах друг другу. Если судить по их переписке, как будто ничего и не было.
Ему показалось или ее глаза слегка блеснули?
– Это был страшный день, мистер Гилберт. На мой взгляд, нет ничего удивительного в том, что те, кому довелось его пережить, предпочитали не распространяться о нем.
Она спокойно смотрела на него, продолжая курить сигарету. Конечно, в ее словах был смысл, но Леонарда не покидало ощущение, что дело не только в этом. Молчание членов кружка было противоестественным. И не потому, что они не обсуждали события того дня; все сразу перестали упоминать и Эдварда Рэдклиффа, и Фрэнсис Браун в своих письмах, словно их никогда не было на свете. И только после трагической смерти Рэдклиффа его имя, как тень, снова стало проскальзывать в переписке Торстона Холмса.
Холмсу явно не хватало их былой дружбы, и это ощущение потери он начал испытывать еще до смерти Фрэнсис Браун. Леонард вспомнил свой визит в архив Холмса в Йорке: еще тогда он отметил изменение интонации в переписке двух друзей. Долгие, откровенные разговоры о живописи, философии и жизни в целом, начавшиеся после их знакомства в 1858-м, прекратились в первые месяцы 1862-го, общение стало коротким, поверхностным и формальным. Между ними явно что-то произошло.
Леонард спросил об этом Люси, которая сначала нахмурилась, а потом сказала:
– Я действительно помню, как Эдвард пришел однажды утром домой в бешенстве, – наверное, тогда это и случилось, как раз перед его второй выставкой. У него были разбиты костяшки пальцев, а рубашка порвана.
– Он подрался?
– Подробностей он не приводил, но на следующей неделе я видела Торстона Холмса: под глазом у него красовался большой лиловый синяк.
– Из-за чего они подрались?
– Не знаю, тогда я об этом даже не задумалась. Между ними случались разногласия, даже в пору их самой крепкой дружбы. Торстон был тщеславен и любил выигрывать. Бешеный бык, самодовольный павлин и задиристый петух в одном лице. Но он умел быть щедрым и даже очаровательным; как старший из двоих, он представил Эдварда многим влиятельным людям. По-моему, он гордился Эдвардом. Ему нравилось, что его видят вместе с таким энергичным, талантливым молодым художником, что их считают друзьями. Вместе они всегда были в центре внимания, в них многое поражало: то, как они одевались – свободные рубашки и длинные шарфы, – растрепанные волосы, раскованность. Но Торстону Холмсу необходимо было первенствовать во всем, включая дружбу. Он заревновал, когда критики и публика стали уделять Эдварду больше внимания, чем ему. Вы никогда не замечали, мистер Гилберт, что именно ревнивые друзья становятся зачастую самыми ярыми и непримиримыми врагами?
Леонард записал это откровение о дружбе двух художников. Убежденность, с которой говорила Люси, отчасти объясняла то, зачем она пригласила его сюда. Она еще на кладбище заявила, что словам Холмса об Эдварде нельзя верить и ей придется многое ему рассказать, чтобы выровнять чаши весов и «чтобы вы не напечатали о нем еще какую-нибудь ложь». Так вот, оказывается, в чем дело. Она хотела, чтобы Леонард знал: у Холмса была своя цель, он ревновал друга к его славе и планировал возвыситься за его счет.
Но Леонард вовсе не был убежден в том, что одна только профессиональная ревность могла стать причиной столь глубокого разлада между молодыми людьми. В 1861 и 1862 годах звезда Рэдклиффа была на подъеме, но выставка, которая сделала ему имя, состоялась лишь в апреле 1862-го, а тон переписки между бывшими друзьями заметно охладел еще до этого. Леонард считал, что причина тут совсем иная, и даже догадывался о ее природе.
