– В здешних местах, мистер Гилберт, любят рассказывать легенду о трех детях, которые однажды пришли сюда из мира фей, через порог между мирами. Они вышли из леса в поле, где крестьяне жгли стерню, и их приютила у себя пожилая пара. Дети с самого начала казались странными. Они лопотали на непонятном языке, следов на земле не оставляли, а их кожа временами вдруг начинала немного светиться. Сначала их терпели, но потом дела в деревне пошли наперекосяк – сперва случился неурожай, потом у кого-то родился мертвый ребенок, а потом еще и сын мясника утонул, – и люди стали коситься на пришельцев. Когда высох колодец, терпение жителей лопнуло, они явились к старикам и стали требовать, чтобы те выдали им детей. Старики отказались, и их выгнали из деревни. Но далеко они не ушли – обосновались в каменном здании фермы, у реки, – и их на время оставили в покое. Однако скоро в деревне началась повальная болезнь, и крестьяне ночью, запалив факелы, явились к их дому. Старики и дети сбились в кучу, прильнули друг к другу в окружении враждебной толпы – участь их, казалось, была решена. Но стоило деревенским протянуть к ним руки, как тут же раздался удивительный звук – будто ветер донес издалека песню охотничьего рога – и, откуда ни возьмись, появилась женщина, прекрасная собой, с длинными струящимися волосами и светящейся кожей. Королева Фей пришла, чтобы забрать своих детей. Уводя их, она наложила защитные чары на дом и землю двух стариков, в благодарность за то, что те оберегали принца и двух принцесс из страны фей. С тех пор излучина реки, где теперь стоит Берчвуд-Мэнор, считается в округе местом, где можно получить защиту и безопасность. Говорят даже, что некоторые по сей день видят магию фей – она является людям в виде света, который горит в окне под самой крышей.
Леонарду хотелось спросить у Люси, неужели она, при всей своей учености и интересе к последним открытиям, на самом деле верит во все это – в то, что Эдвард видел той ночью свет в окне и что дом защитил его, – но сколько он ни переставлял слова у себя в голове, фразы все равно выходили невежливыми и бестактными. К счастью, Люси, видимо, разгадала ход его мыслей.
– Я верю в науку, мистер Гилберт. Моей первой любовью была естественная история. Земля огромна и очень стара, и на ней есть немало такого, чего мы пока не понимаем. И я отказываюсь принимать точку зрения, будто магия и наука враждебны друг другу; для меня и та и другая есть не что иное, как заслуживающие уважения попытки понять устройство нашего мира. И потом, я тоже кое-что видела, мистер Гилберт; я выкапывала из земли разные вещи, держала их в руках и чувствовала то, что пока не в силах объяснить наука. История о детях Элдрича – это, конечно, сказка. У меня не больше оснований верить в нее, чем в рассказы об Артуре, который вынул свой меч из камня и стал королем, или о временах, когда драконы бороздили наше небо. Но мой брат поведал мне, что видел свет в окне под крышей в ту ночь и что дом защитил его, и я знаю, что он говорил правду.
Леонард не подвергал сомнению ее веру, но он разбирался в психологии; авторитет старшего брата оставался для нее незыблемым. Когда они с Томом были маленькими, Леонард точно знал, что сколько бы раз он ни обманывал Тома, как бы ни врал ему, брат готов верить ему снова и снова. Люси была намного моложе Эдварда. Она восхищалась им, обожала его, а он исчез из ее жизни. Сейчас ей семьдесят девять, ее убеждения неколебимы, но на все, что связано с Эдвардом, она всегда будет смотреть как младшая сестра, как неопытная девочка.
И все же Леонард записал легенду о детях Элдрича. Для диссертации ее достоверность имела второстепенное значение. Достаточно того, что сам Рэдклифф был одержим этой идеей, верил в магические свойства дома, ну а местная легенда послужит приятным обрамлением для его веры. Понимая, что время идет, он подвел под этой записью жирную черту и перешел к следующей теме:
– Мисс Рэдклифф, не могли бы мы сейчас поговорить о лете 1862 года?
Люси взяла со стола ореховую сигаретницу и протянула Леонарду. Он вынул сигарету и стал смотреть, как Люси ловко извлекает огонек из серебряной зажигалки. Она закурила и выдохнула, рукой разгоняя дым.
– Наверное, вы ждете, что я скажу: мол, я помню то лето так ясно, будто оно было вчера. Так вот, это не так. Кажется, что это было в другом месте, не здесь. Странно, да? Вспоминая, как Эдвард рассказывал мне сказки, я каждый раз отчетливо различаю даже запах, который окружал нас тогда: влажный, землистый – так пахло в мансарде нашего хэмпстедского дома. А вот когда я думаю о том лете, то словно гляжу в телескоп на далекую звезду. И вижу себя со стороны.
– Значит, вы тоже были здесь? В Берчвуд-Мэнор?
– Мне было тринадцать. Мать уезжала на континент, к друзьям, а меня хотела отправить к деду и бабке в Бичворт. Но Эдвард пригласил меня поехать с ним и всей его компанией в Берчвуд. Конечно, я была в восторге.
– Как это было?
