– В середине восемьсот шестьдесят первого у Эдварда появилась новая натурщица, не так ли? – Этот вопрос он задал с притворной небрежностью, хотя стоило ему приступить к этой теме, как в памяти ожили отголоски недавних снов, и он почувствовал, что краснеет; не в силах посмотреть Люси в глаза, он сделал вид, будто вглядывается в свои записи. – Лили Миллингтон? Так, кажется, ее звали?
Он очень старался, но все же выдал себя, потому что ответный вопрос Люси прозвучал подозрительно:
– А почему вы спрашиваете?
– Судя по тому, что я читал о Пурпурном братстве, отношения внутри группы были весьма тесными. Они влияли на творчество друг друга, делились идеями и секретами, жили друг у друга, рисовали одних и тех же натурщиц. Так, Эдвард и Торстон писали Диану Баркер, и все трое писали Адель Уинтерсон. Но Лили Миллингтон есть только на полотнах Эдварда. Это показалось мне удивительным, и я невольно задал себе вопрос: почему так? И нашел лишь два возможных ответа: либо другие не хотели ее писать, либо Эдвард не желал с ними делиться.
Люси опять протянула руку за палкой, встала, медленно прошла через комнату, остановилась у окна и стала глядеть на улицу. Свет еще сочился через стекло, но угол падения солнечных лучей изменился, так что профиль Люси был теперь в тени.
– Место встречи двух троп там, в конце деревни, называется перекрестком. И не зря: в Средние века там действительно стоял крест. Он исчез во времена Реформации, когда люди Елизаветы шныряли по всему здешнему краю, уничтожая ловушки католицизма – церкви и церковное искусство, – а заодно убивая священников, если их удавалось найти. Теперь от креста остался только цоколь. А вот название сохранилось, им пользуются до сих пор. Разве не удивительно, мистер Гилберт, что ужасные исторические потрясения стирают с лица земли все и только имя, слово, звук не подлежат уничтожению? Вот так и события, которые произошли здесь с другими людьми, в другое время. Каждый раз, проходя тем перекрестком, я думаю о прошлом. О разрушенных церквях, о священниках, которые здесь скрывались, и о солдатах, которых посылали искать их и убивать. Думаю о вине и о прощении. А вы часто задумываетесь о таких вещах?
Она говорила уклончиво, явно избегая прямого ответа на вопрос о Лили Миллингтон. И снова, уже не в первый раз, у Леонарда возникло чувство, будто она видит его насквозь.
– Иногда, – ответил он. Слово как будто царапнуло ему горло, и Леонард кашлянул, прочищая его.
– Да я и не сомневалась, вы же воевали. Обычно я не раздаю советов, мистер Гилберт, но я прожила долгую жизнь и узнала, что надо прощать себе прошлое, иначе дорога в будущее сделается невыносимой.
Удивление, смешанное со стыдом, навалилось на него внезапно, как морок. Да нет, это просто догадка, сказал он себе. Не может она ничего знать о его прошлом. Она же сама говорила: те, кто побывал на войне, видели и делали там такое, о чем предпочли бы забыть. Он приказал себе не расслабляться. Но когда он продолжил, его голос дрожал сильнее, чем ему хотелось бы:
– У меня есть отрывок из письма, которое Эдвард написал вашему кузену Хэмишу в августе восемьсот шестьдесят первого. Вы не возражаете, если я прочту его вам, мисс Рэдклифф?
Та продолжала смотреть в окно. Но возражать не стала. Леонард начал читать:
– «Я нашел ее, женщину такой поразительной красоты, что у меня даже рука болит, до того мне хочется писать ее. Я жажду запечатлеть все, что я вижу и что чувствую, когда смотрю ей в лицо, и в то же время сама мысль об этом непереносима. Ибо разве я могу надеяться отдать должное подобной красоте? Ее осанка благородна, но не потому, что она родилась в такой семье, а от природы. В ней нет ни капли жеманства или притворства; напротив, она открыто встречает всякое проявление интереса к себе и никогда не опускает глаза под чужим взглядом. В складке губ читается такая уверенность – и гордость, – что дух захватывает. От нее вообще захватывает дух. Рядом с ней кто угодно покажется подделкой. Она – сама истина; истина – это красота; а красота – знак Божественности».
– Да, – тихо сказала Люси. – Это Эдвард. Его голос я узнаю где угодно. – Она повернулась к окну спиной, медленно подошла к креслу и села, и Леонард с удивлением заметил влагу на ее щеках. – Я помню тот вечер, когда он увидел ее впервые. Он был в театре, вернулся как будто не в себе. Мы сразу поняли: что-то будет. Он тут же все нам выложил и сразу пошел в сад, к себе в студию, где сел за наброски. Несколько дней он работал как одержимый, без отдыха. Не ел, не спал, ни с кем не разговаривал. Заполнял страницу за страницей ее образом.
– Он влюбился.
