— Знаешь, Рэй, это в самом деле бестактно! — ответила она. — Но тебе я как другу прощу такую любознательность. Это очень долгая история, и когда-нибудь, надеюсь, я смогу тебе её рассказать. Но не раньше, чем прочитаю твою легендарную поэму! — добавила она со смехом. — Пусть это будет для тебя дополнительным стимулом.
«К этому времени, — решила она, — я либо придумаю альтернативную версию, либо мы станем настолько близки, что я смогу рассказать ему обо всём».
Рэй загрустил.
— Это займёт время, — сказал он, растирая подушечкой пальца след карандаша на рисунке. — Много времени. Когда хочешь всё сделать правильно, требуется не спешить.
Он наскоро набросал на бумаге линии облаков, пока в небе их не сменили другие, и вновь принялся затенять эскиз.
— У тебя разный подход к поэзии и живописи, — заметила Паландора. — Не оттого ли второе удаётся тебе куда легче первого?
— Что ты имеешь в виду? — спросил Рэй, не отвлекаясь от рисунка.
— Когда ты пишешь с натуры, ты не задумываешься, а просто действуешь. Не стремишься всё сделать правильно. Ты же сам сказал, что сначала намечаешь перспективу, а потом откидываешь это за ненадобностью и рисуешь как получится.
— Это была шутка, — возразил он. — Но, вообще, в твоих словах что-то есть. Просто в живописи всё, что тебе нужно, уже имеется перед глазами. Ты копируешь то, что видишь — добавляя кое-что от себя. А в поэзии и, должно быть, в музыке, все образы приходится брать из головы — и то, как они выглядят в твоём воображении, не всегда совпадает с тем, что получается на бумаге. Музыка вообще чрезмерно абстрактна. Ею можно передать любую эмоцию, но требуется предельная точность: один неверный аккорд способен изменить настрой всего произведения.
— А в картине — один неверный мазок? — предположила Паландора, пытаясь следовать его логике.
— Да. Но тогда ты просто берёшь и замазываешь его. Смешиваешь другие краски.
— Но ведь и в музыке можно переписать аккорды?
Рэй стушевался.
— Да… Пожалуй, да… Ты права.
— Давай с тобой договоримся не переживать из-за неточных мазков и аккордов, — предложила Паландора. — Ни в искусстве, ни в жизни. Если и то, и другое можно исправить — из-за чего, право, все эти волнения? А если кто-нибудь упорно не желает дать тебе вторую попытку, значит, этому человеку не место в твоей жизни. Как будущие герды мы более остальных вправе выбирать своё окружение.
— Если бы это было так просто… — попытался он возразить. Паландора нахмурилась.
— Я лично не вижу здесь никаких сложностей. Рэй, не заставляй меня разделять с тобой своё уныние: поверь, это не на руку ни мне, ни тебе. Вообще, в начале нашего знакомства ты показался мне бо́льшим оптимистом. Но в последние дни я вижу тебя задумчивым и мрачным. Тебя что-то тревожит?
Рэй поднял взгляд от эскиза, встретился с ней глазами.
— Да, — сказал он тихо и, как будто, виновато. — Собственное будущее. Опасения, что не справлюсь со своими обязанностями дома. А ещё тот факт, что я давно уже хочу сказать тебе одну вещь, но никак не могу подобрать подходящих слов.
— А ты нарисуй! — предложила Паландора, которая догадывалась, что именно он хотел сказать, но подозревала, что словами это из него придётся вытягивать ещё добрый десяток лет. Рисовал он, во всяком случае, куда увереннее, чем разговаривал.
— Как нарисовать? — не понял он.
— Сердцем, вестимо. Это уж ты выбери сам как художник. А потом мне покажешь.
Паландора встала и подошла к обрыву, чтобы ему не мешать. Рэй вздохнул и перевернул лист бумаги, затем поймал какую-то мысль и энергично заработал карандашом. Ему потребовалось около получаса, в течение которых девушка обошла побережье, не удаляясь, впрочем, слишком далеко. Она убедилась в том, что лошади как следует пообедали свежей травой и не голодны. Нашла неподалёку извилистый ручей с ключевой водой и отвела их напиться. А когда возвратилась, Рэй протянул ей лист бумаги, сложенный пополам. Его глаза кричали о том, чтобы она взяла рисунок как можно скорее, пока он не передумал.
«Уверена, это шедевр, достойный картинной галереи Эрнербора», — улыбнулась киана.
Она развернула лист и увидела всё тот же пейзаж, над которым юноша работал с самого обеда. Только теперь на нём добавились две фигуры. Они сидели на траве, одна в ногах у другой, и руки их были переплетены не то гирляндой, не то длинной дымчатой лентой, едва обозначенной на рисунке. Их лица были скрыты в тени, но по причёске и по деталям костюма в фигурах безошибочно можно было распознать их двоих.
