Она кивнула. Большинство состоятельных граждан столицы Империи жили ближе к дворцу. В стародавние времена в этом был смысл – тогда императоры держали ворота открытыми и люди имели возможность получить аудиенцию.
– У вас очень красивый дом, – сказала я жене Нумина.
Вообще-то, дом был скромным, но при этом просторным, и кто-то не поленился покрасить балки.
– Думаю, ты хотела сказать, что у нас тут очень людно, – сказала жена Нумина, и я заметила в ее глазах веселую искорку. Она многозначительно посмотрела на беспорядок в комнате и особенно на две деревянные игрушки на полу. – Нас тут девять человек, и мы делим на всех одну комнату, своя только у нашей бабули.
Но я не боялась, что обижу ее, если буду стоять на своем.
– Нет, я сказала именно то, что думаю.
Мне трудно было подобрать слова, чтобы описать, что я чувствую, сидя между Нумином и его младшей дочерью, а она всякий раз, когда подносит ложку ко рту, из-за тесноты толкает меня локтем. Близость с ними дарила покой и одновременно подбадривала, так же как их улыбки и то, как они относились друг к другу.
– Прекрасным этот дом делают люди, которые в нем живут.
Щеки у жены Нумина порозовели, ей явно было приятно услышать мои слова.
– Вот видишь? – сказала она мужу. – Это никакой не бардак, у нас прекрасный дом.
– Но не такой прекрасный, как ты. – Нумин провел пальцами у нее под подбородком.
Было странно видеть его в такой обстановке. У себя в кузне он был грубоватым, молчаливым, и там я ни разу не видела, чтобы он улыбался. Дома он расслабился и даже замечания детям делал с нежностью в голосе. Он был словно змея, которая только что сбросила кожу и стала яркой и гладкой.
Я поднесла ложку ко рту, чуть опустила голову и совершенно случайно посмотрела в сторону открытого окна. Там на скошенном подоконнике сидела конструкция Лазутчик и наблюдала за нами черными блестящими глазками.
И это была не моя конструкция.
Что она видела? Что услышала? Я не задумываясь вскочила на ноги и в ту же секунду услышала в глубине своего сознания жужжание, которое сигналило об установленной связи с моей конструкцией.
– Хао! Поймать Лазутчика! – скомандовала я.
Послышался цокот когтей по деревянным половицам. Конструкция на окне замерла и навострила уши. Она метнулась в дом. Брат Нумина вскочил из-за стола, все четверо детей закричали от страха.
На подоконнике появилась Хао. Она заметила вторую конструкцию и ринулась в атаку.
Они скакали по сковородкам, уронили на пол горшок, он, конечно, разбился. Жена Нумина схватила кухонную лопатку и начала преследовать Лазутчиков, пытаясь их пришибить.
– Бей того, который убегает! – крикнула я. – Второго не трогай!
Но меня, похоже, никто не слышал. Наконец Хао загнала Лазутчика к столу, прыгнула на него и прижала к полу. Я быстро, пока жена Нумина не забила конструкции до смерти, подскочила к ним, выхватила из кармана резец, встала на колено и вытащила из Лазутчика осколок. В этот раз все прошло гораздо легче, чем с Хао. Потом я взяла конструкцию на руки, подошла к окну, положила ее на подоконник и вставила осколок обратно. Какое-то время она лежала без движения, потом ожила, вскочила на ноги и убежала, начисто забыв о своей миссии.
В комнате у меня за спиной воцарилась тишина.
– Лин – самое простое имя, – сказала жена Нумина. – Так многих зовут. И дочь императора тоже.
Я развернулась и увидела, что все как один смотрят на меня.
Дом, который совсем недавно казался таким теплым, стал холодным, как талая вода в горах.
Жена Нумина подошла к детям, обняла их за плечи и слегка притянула к себе. Она сделала это мягко, но я поняла смысл этого движения. А брат Нумина поднял руку и потрогал мягкое место за ухом, там, где у него остался шрам от вырезанного осколка.
Я – Лин, и я – дочь императора.
И я использовала магию осколков в их доме. В доме, где они могли хотя бы ненадолго притвориться, будто их жизням ничто не угрожает.
– Простите меня! – выпалила я и выскочила из комнаты.
Тем не менее мы опоздали. Я крался по узкому переулку к городскому рынку, где начинался Праздник десятины. Со слов местных я знал, что они каждый год ради Праздника убирают с рынка все палатки и прилавки.
Мэфи, который уже вырос в холке мне до колена, жался к моим ногам.
– Мы делаем очень хорошо, – громким шепотом сообщил он.
И я, кажется уже в тысячный раз, опустил ладонь, показывая, что голос лучше не подавать.
– Очень хорошо, – всего на полтона ниже повторил Мэфи.
Это у меня уже вошло в привычку. А люди всегда говорят о привычках как о чем-то, что однажды непременно тебя убьет.
«Йовис пристрастился к картам», или «У Йовиса появилась привычка пить слишком много вина из дыни», или «Йовису нравится выходить в море в шторм». А теперь, похоже, у Йовиса появилась привычка похищать детей с Праздника десятины, и благодаря ей плакатов с его физиономией стало еще больше. Это был самый рискованный способ получить забесплатно кучу собственных портретов.
Но как я мог отказать всем этим людям? Они пришли не с пустыми руками, а мне были нужны деньги.
