Я уехала раньше, а отец остался почти до конца. И в какой-то момент речь, конечно, зашла о переходе Крыма под контроль России. Друзья Юры были сторонниками этого, не осознавая, какие плачевные последствия ждут экономику и имидж страны и насколько усилится давление на оппозицию и независимую прессу. Сам Юра тоже не воспринимал этот шаг Путина как однозначно плохой.
Отец с пеной у рта доказывал им очевидные вещи, приводил аргументы – и рациональные, и эмоциональные. И не нашел понимания.
ПОСЛЕ ТОГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ОН НАПИСАЛ ГРУСТНЫЙ ПОСТ В ТВИТТЕРЕ, КОТОРЫЙ ЗВУЧАЛ ПРИМЕРНО ТАК: «ЕСЛИ УЖ Я НЕ МОГУ УБЕДИТЬ СОБСТВЕННОГО БРАТА И ЕГО ДРУЗЕЙ, КАК Я МОГУ УБЕДИТЬ ЖИТЕЛЕЙ РОССИИ?»
Это стало колоссальным ударом для отца. Он мог общаться с совершенно разными людьми на совершенно разные темы – и убеждать их. Он мог выступать перед враждебно настроенной публикой – и менять ее отношение к себе и к тому, что он говорил.
И вдруг он почувствовал, что его не слышат его же родственники и знакомые! Какая политическая карьера может быть у человека в стране, где его не понимают даже близкие?
В обществе была очень сильна эта короткая «крымская эйфория». Не очень правильная параллель, но все же ее приведу: убедить россиян в 2014 году в том, что Крым не нужно присоединять, – это как убедить россиян в 1914 году, что не нужно вступать в Первую мировую войну.
Почти любая война и захват новых территорий на первом этапе поддерживаются обществом. Кажется, это будет блицкриг, который приведет к стремительной победе. В стране резко повышаются патриотические настроения – но так же резко и падают. В 1917 году уже никого нельзя было убедить в том, что России стоит продолжать вести войну.
В начале января 2015 года вышел очередной номер еженедельной французской сатирической газеты Charlie Hebdo, где была опубликована карикатура на пророка Мухаммеда. Это вызвало гнев исламистов и привело к штурму редакции исламскими боевиками: погибли 12 человек, в том числе главный редактор и карикатурист Стефан Шарбонье.
Отец тогда написал пост на «Эхе Москвы» под заголовком «Исламская инквизиция», привожу выдержку из него: «Испокон веков людей убивали за веру. Римляне распяли Христа и преследовали христиан, в Средние века сотни тысяч людей сгорели заживо в кострах инквизиции. Преследовались и ученые (Галилей), и священники (Джордано Бруно), и писатели, и поэты. Инквизиция свирепствовала во Франции, Испании, Италии, Португалии и Германии на протяжении многих веков, начиная с XII века и вплоть до начала XIX. Ее расцвет пришелся на XVI и XVII века. Закончилась она с победой Французской революции и с созданием европейских светских государств. Ислам – молодая религия. Возникла она в VII веке, то есть ислам моложе христианства примерно на 600 лет. И если христиане живут в XXI веке, то мусульмане – в XIV–XV. Замечу, XIV–XV века – расцвет инквизиции, судов над еретиками и костров с заживо сожженными. Сейчас мы – свидетели средневековой исламской инквизиции. Пройдут века, и ислам повзрослеет, а терроризм уйдет в прошлое. Но сидеть и ничего не делать тоже не стоит. История инквизиции многому нас учит».
Пост вызвал бурную дискуссию в социальных сетях. Я упоминаю здесь о нем, потому что уже осужденный сейчас Заур Дадаев, один из исполнителей убийства, утверждал сразу после ареста, что организовал покушение на Немцова из-за его негативных высказываний о мусульманах, проживающих на территории России. Следственный комитет отверг религиозный мотив убийства отца.
Я уже рассказывала: в феврале 2015 года мы вместе с мамой и отцом поехали в Ярославль. Отец тогда неважно себя чувствовал, был простужен. Ему в Ярославле нужно было представлять свою антикризисную программу, а мы хотели просто погулять.
МЫ ЕХАЛИ В ПОЕЗДЕ, РАЗГОВАРИВАЛИ… ОТЕЦ БЫЛ В НЕ СВОЙСТВЕННОМ ЕМУ СОСТОЯНИИ АПАТИИ. УСТАЛОСТИ И АПАТИИ. ПРИЧЕМ УСТАЛОСТИ НЕ ФИЗИЧЕСКОЙ, А МОРАЛЬНОЙ, СВЯЗАННОЙ С БЕСКОНЕЧНЫМ ДАВЛЕНИЕМ НА НЕГО.
Он чувствовал, что многие его не понимают. Он постоянно боролся за возможность выступить – в том же Ярославле до последнего момента было непонятно, найдется ли хотя бы одна площадка, на которой ему дадут возможность презентовать свою программу.
Мы говорили… и у меня возникло ощущение, что у отца есть желание вернуться в семью. Не знаю, согласится со мной мама или нет, но я точно почувствовала: он хотел бы. Может быть, даже сам до конца не отдавая себе в этом отчет. В принципе, это логично: когда тебе плохо, ты идешь к близким людям, проверенным годами. К тем, кто тебя знает десятки лет, с кем ты провел жизнь.
Может быть, это его желание и реализовалось бы, если история развивалась бы по-другому.
