Вокруг моста – оцепление. Мы пришли слишком поздно: многие, кто приехал раньше, уже разошлись. Нас уже не пустили к месту гибели. Тело накрыли черным целлофановым пакетом, рядом стояла машина «скорой помощи»… Я встретила Владимира Кара-Мурзу.
Было странное состояние, которое я не могу описать словами. Просто нет таких слов.
Мы постояли с мамой на мосту.
– Пошли, что ли, выпьем, – сказала я маме.
– Ну пошли, – бесцветно отозвалась она.
Ближайшим кафе оказался грузинский ресторан. Мы зашли, заказали себе вина. Был вечер пятницы. Рядом с нами веселились за столиками компании мужчин и женщин. У них все было хорошо: закончилась рабочая неделя, и даже зима уже заканчивалась.
А мы с мамой смотрели друг на друга.
Мы говорили о том, как сказать бабушке, что ее сын убит. Боялись, что она утром включит радио, услышит страшную новость и не переживет.
Звонили и не могли дозвониться до моего брата Толи, тети Юли, ее мужа, чтобы кто-нибудь пришел к бабушке утром и сообщил ей страшную новость. Чтобы был рядом с ней.
Дозвонились. Договорились. Ушли домой.
Дома я открыла «Фейсбук» – на меня полетели сообщения от незнакомых мне женщин. «У меня ребенок от вашего отца». Одно, второе…
– Хватит, – я хлопнула крышкой ноутбука. Выносить еще и это у меня не было сил.
Дни до похорон скомкались в сумбурный ком.
Позвонил Юра – он был на горнолыжном курорте.
Утром пришли подруги – мы сходили с ними на мост, положили цветы.
Бабушка оказалась самой стойкой. Утром 28 февраля к ней действительно пришли моя тетя Юля и брат Толя и сказали ей:
– Боря убит.
Бабушка секунду молчала, а потом произнесла спокойно и твердо:
– Мы собираемся и едем в Москву.
УЖЕ БЫЛО ПОНЯТНО, ЧТО 1 МАРТА ПРОЙДЕТ НЕ МАРШ «ВЕСНА», А МЕМОРИАЛЬНЫЙ МАРШ НЕМЦОВА. И ЧТО БУДЕТ ОН НЕ В МАРЬИНЕ, А В ЦЕНТРЕ ГОРОДА – ОФИЦИАЛЬНЫЙ, СОГЛАСОВАННЫЙ. МОЕЙ БАБУШКЕ БЫЛО 87 ЛЕТ. ОНА ПОШЛА НА МАРШ.
Мы шли все вместе: бабушка, мама, я, мой брат, тетя… Шли семьей. Не знаю, как насчет новых членов семьи, которые в те дни как бы между делом сыпались мне на голову, но мы шли вместе.
Я даже не думала о том, сколько придет людей. Мне было важно пройти этот марш самой. Но когда мы пришли к метро «Китай-город», я была поражена: казалось, люди пришли со всей Москвы. Мы спустились от метро до набережной, прошли по ней до Большого Замоскворецкого моста.
Довольно длинный маршрут – особенно для женщины, которая в 87 лет потеряла своего сына. Но бабушка прошла его вместе с нами, от начала до конца. И держалась стойко. Может быть, это была ее реакция на стресс. Но она показала нам образец мужества. Это она поддерживала нас. Не мы ее, а она нас. Помню, у меня случилась истерика в морге – именно бабушка меня утешала и приводила в чувство.
Воспоминания о том марше у меня тоже остались обрывочными – как и о дне, когда был убит отец.
Помню, что на митинг вышло около 50 тысяч человек. Помню, что над нами летали вертолеты. Помню, что полиции было очень много, но она никого не задерживала и вела себя максимально корректно. Помню, что я встретила на марше Явлинского и сказала ему что-то неприятное. По-моему, я перепутала название его программы развития России: вместо «500 дней» сказала «300 дней». Его такие вещи задевают. Ощущение, что с тех пор он не слишком хорошо ко мне относится.
Помню, что были марши памяти и во многих российских регионах.
Отца похоронили 3 марта на Троекуровском кладбище. Это был день рождения моей бабушки. Гражданскую панихиду решили организовать в Сахаровском центре. Когда меня спрашивали, сколько времени займет панихида, я говорила: «Давайте возьмем максимальное – четыре часа. Уж за четыре часа успеют проститься все, кто хотел».
Нам не хватило четырех часов. Люди шли, шли и шли. Очередь в Сахаровский центр растянулась от Курского вокзала. Мой приятель, инвестиционный банкир, рассказывал мне:
– Я приехал, увидел – вот это очередь! А у меня ну совсем нет времени стоять. В общем… ты не обижайся, но я дал денег тем, кто стоял впереди, чтобы они пропустили меня вперед.
Я не обижалась. Я стояла в стороне, стараясь быть незамеченной, мне было больно, и в то же время сквозь боль пробивалось чувство, которое можно было бы назвать радостью – от того, сколько людей пришло к отцу. И история моего приятеля прозвучала настолько сюрреалистично, что, казалось, только ее и не хватало в этом безумном дне.
Перед началом гражданской панихиды меня спрашивали, пускать ли в Сахаровский центр прессу.
– Да, впустите всю прессу, какая приедет. Все же мой отец был политиком, – ответила я.
Когда я только зашла в Сахаровский центр, показалось, на меня смотрят все камеры мира.
Когда гроб с телом отца вынесли, его встретили аплодисментами.
