– Я выжила, – прошептала я. Как бы мне ни хотелось сбежать, не видеть, насколько сломлена мама, я даже не расплакалась. Я больше не ребенок. Сейчас ее надо было утешать, не меня. – Ты выжила. И мы со всем справимся.
Мама вдохнула и шумно выдохнула. Затем оторвалась от меня, погладила по щеке и заглянула в глаза. Ее собственные глаза покраснели из-за слез, но губы тронула слабая улыбка. Я с грустью улыбнулась в ответ:
– Мы справимся.
Это звучало как клятва.
На следующий день, точнее, когда Второе солнце вышло из-за Штормового Вала на юго-востоке, небо окрасилось в золотисто-серый, и мы увидели остров. Он был со всех сторон окружен разбившимися кораблями.
Я порылась в мешке и достала уцелевшую подзорную трубу. Поднесла к глазам, и у меня сразу перехватило дыхание. На острове была Пустошь. Спящий зимний лес прорастал из остовов кораблей и между ними, впиваясь корнями в резную корму: лишенные листьев ясени и вязы, дубы, березы и тополя. От части кораблей остались лишь груды древесины, засыпанной снегом, а какие-то выглядели так, будто недавно сошли с верфи, с неповрежденными корпусами и парусами, которые трепетали на ветру. Гистовые деревья были огромными, выросшими до неестественных размеров, несмотря на арктический холод, отсутствие дневного света и смены времен года.
По мере того как мы приближались, я начала чувствовать, что в этих деревьях есть жизнь. Стоя в их скудной тени, я слышала, как гистинги что-то бормочут сквозь дремоту, шевелятся то тут, то там. Но ни одно дерево не заговорило со мной, погруженное в свой безмолвный покой.
Тени тянулись к нам по снегу под непредсказуемыми углами, ветви были похожи на когти, а стволы – на сгустки ночного мрака. Я замедлила шаг, сердце бешено колотилось. Я чувствовала себя путником, который возвращается домой в ночной темноте, чужаком в собственном доме, чья семья спит и не подозревает, что хозяин вернулся. Вот ясень. Вот вяз. Я знала каждого из них где-то там внутри, но они не замечали меня.
Я хотела, чтобы они проснулись. Я хотела, чтобы листья распустились, а корни поползли по земле. Я хотела увидеть, как гистинги проносятся сквозь холодный свет Второго солнца, и услышать их голоса.
Они выкорчевали ее из самого сердца родной Пустоши. Нашли ее, беззащитную, и сделали из нее носовую фигуру для своего корабля. Хищные, жадные. Ее мать рыдала, когда ее уносили, сестры сыпали проклятиями, а братья бушевали. Она сама плакала, пока они резали и кололи, обтачивали и полировали, изменяли ее, пока она не перестала быть Тейн и превратилась в фигуру женщины из раскрашенного дерева. Какая-то забытая святая, в одной руке копье, в другой – мотыга.
Она несла их через моря и штормы. Но там, где другие гистинги смирялись со своим пленом, та, что когда-то была Тейн, не смирилась. Она была другой, и она не нашла покоя.
Тейн – материнское дерево, наследница родной Пустоши, и ей суждено было выйти из тени своей Матери на свет солнца. Ее корни сохранят Пустошь, когда прежняя Мать падет и вернется в Темные воды. Ее сила скрепит Пустошь. Ее власть усмирит ее.
Когда она услышала стенания своих сородичей за Штормовым Валом, то сделала так, что команда корабля сбилась с пути. Она нашептывала о богатствах, скрытых в сердце бури, и ее капитан, ослепленный жадностью, поверил. Они преодолели Штормовой Вал и попали в ледяной мир, где погибло так много кораблей.
Там та, что когда-то была Тейн, бросила корабль на скалы и отказалась двигаться дальше. Команда проклинала ее и бушевала, но потом они умерли от голода, и мир Тейн затих.
За десятилетия она вросла корнями в мерзлую землю и протянула ветви к сумрачному небу. И там, где ее корни достигали сородичей, запертых в своих тюрьмах, они тоже начинали прорастать.
Так появилась новая Гистова Пустошь, и Тейн стала ее Матерью. Ее корни поддерживали их. Ее сила связывала их. Ее власть успокаивала их. Холод и ветер не беспокоили – жизненные соки и пропитание приходили из другого мира, корни уходили в Иное. Они принесли с собой лето. На ясенях и вязах распускались листья, которые не могли сорвать арктические ветры. Снег таял под березами в белых саванах, а из-под одеяла мха проглядывали шляпки грибов.
Прибывали и терпели крушение новые корабли, до которых Тейн и ее корни не могли добраться. Но когда-нибудь они доберутся, успокаивала себя Тейн. Время, в конце концов, мало что значит для бессмертных гистингов.
– Спите, – напевала она тем далеким кораблям. – Спите, пока не придет время.
А потом пришел он. Тейн почувствовала корабль Готена, когда он проходил через Штормовой Вал. Ее корни вытянулись, а листья зашуршали в ожидании.
Корабль потерпел крушение, как это случалось со всеми. Вдали от нее судно вдруг превратилось в факел в ночи, и она ощутила боль гистинга, когда его тюрьма сгорела. Затем боль исчезла, и наступила тишина.
Вскоре после этого в Пустошь забрел человек. Она почувствовала рядом с ним гистинга. Точнее, внутри него.
Ужас. Отвращение. Чувства переполняли ее и распространялись по Пустоши, но гистинг в человеке испытывал гордость.
