Пока мы пели, ветер утих и пошел снег.
С неба падали пушистые хлопья, такие густые, что я едва могла разглядеть лиственницу Тейн, возвышавшуюся над нами.
Наша песня наполняла Пустошь, пока густой снег не скрыл все следы. Снегопад продолжался еще долго после того, как мы перестали петь, хлопья прилипали к одежде, вокруг нас намело несколько сугробов. Снежинки шипели, испаряясь над костром, и все, что я слышала, – это стук сердца и собственное дыхание.
И тут Тейн заговорила. Она была как воспоминание или забытый сон, но более реалистичный.
По Пустоши разнеслись выстрелы.
Я выглянул из укрытия за валуном и выстрелил. Разбойник упал, как куль с зерном, и я пригнулся, чтобы перезарядить мушкет. По обе стороны от меня палили пираты, пар от их дыхания смешивался с пороховым дымом и растворялся в бесконечных сумерках.
Затем я снова высунулся из-за камня и выстрелил. Но на этот раз чужая мушкетная пуля задела плечо, и я, выругавшись, спрятался за валуном. Вторая пуля попала в камень, взметнув пыль. Чтобы понять, насколько серьезно ранен, я попытался сжать задетую руку в кулак. Плащ был пробит на уровне плеча, и я чувствовал, как пульсирует струйка крови, но рука все еще двигалась. Боль ощущалась приглушенно: слишком сильно колотилось сердце и слишком холодно было вокруг.
Снова послышались хлопки мушкетов. Я выглянул, чтобы понять, откуда они доносились, – чуть левее центра Пустоши. Похоже, наши враги двигались именно туда, куда мы и хотели, – к Мэри у материнского дерева, а потом к западному берегу, где они окажутся зажатыми между нами и пушками «Гарпии».
– Приготовьтесь! – крикнул я своим спутникам, перезаряжая мушкет так быстро, как только мог. – Мы наступаем.
Мою команду передали по шеренге, и я, зажимая раненую руку другой, привстал.
– Готовы? – спросил я и скомандовал: – Вперед!
Мы покинули укрытия и перешли на бег. Снежный наст крошился под ногами. Хлопья продолжали падать с неба, хотя они не были такими большими и тяжелыми, как те, что призвала песня Мэри и Энн. Снег больше походил на град и налипал на одежду.
Мы спрятались в тени разбитого корабля, мачты которого лежали горизонтально лесной подстилке. Неестественно большой куст боярышника пророс сквозь носовую фигуру в виде лошадиной головы и укрывал нас, пока мы пробирались под мачтами и огибали дальний борт корабля.
– Группируемся, – приказал я.
Мы выстроились в линию в тени боярышника, плечом к плечу, с мушкетами на изготовку. Я сдвинул назад промокшую шапку и стал всматриваться в ночь, но мир вокруг сохранял неподвижность. Ни пиратов, ни разбойников. Только белый снег и тени деревьев на нем.
Вскоре один за другим раздались два пушечных выстрела. Дрожь прокатилась по позвоночнику. Это был сигнал «Гарпии» к отступлению, но наш штурм едва начался.
– Что-то пошло не так, – пробормотал Пенн; его шапка по обыкновению была сдвинута на макушку. – Возвращаемся, сэр?
Ужас охватил меня, я с легкостью мог перечислить несколько причин, по которым Димери мог подать сигнал к отступлению, и ни одна не была хорошей. Возможно, корабль Лирра неожиданно подобрался к «Гарпии» и сейчас атаковал судно. Или Мэри… Нет, я не должен был думать о ней. Следовало сосредоточиться на собственной задаче и дать Мэри выполнить свою.
– К берегу! – крикнул я сразу после того, как прозвучали пушечные выстрелы.
Мне пришлось повысить голос, чтобы команда услышала меня, и этого оказалось достаточно, чтобы выдать нас противнику.
Вокруг захлопали мушкеты и пистолеты, сумерки озарились вспышками выстрелов. Ветка боярышника над моей головой отломилась и упала. Дерево было окутано свечением гистинга, оно закручивалось вокруг ствола спиралью.
Я кинулся бежать.
– Все к берегу!
На мой призыв откликнулись пираты и охотники за пиратами. Мы спотыкались, перепрыгивали через препятствия, петляли, пытаясь увернуться от пуль Лирра.
– Вперед, вперед, вперед! – кричал я, толкая замершего мальчишку с расширенными от ужаса глазами и кровью на лице. – Двигайся!
Мы преодолели с десяток шагов, прежде чем снова раздался треск мушкетов. Мальчик, бежавший в шаге от меня, молча рухнул на снег. Пуля снесла ему половину черепа. Мне залило кровью глаза, во рту пересохло, но я даже не смог закричать. Ну, или не услышал собственного крика. Перед глазами пронеслись последние мгновения жизни мальчика, страх застыл на его юном лице. Но мое тело не переставало двигаться, даже когда на меня обрушилось Иное.
