В течение следующих десяти дней я боролась с ветром. Иногда мне это удавалось, и погода менялась по моей воле. «Гарпия» стрелой летела над волнами, пираты ликовали и трепали меня за щеку. Но удача была непостоянной, и, когда небо потемнело от надвигающейся бури, Димери прогнал меня обратно в каюту. По его мнению, пиратам безопаснее управлять кораблем, следуя погоде, чем полагаться на мою непредсказуемую магию.
Штормы на Зимнем море были долгими и частыми. Мой желудок, который до сих пор не страдал от морской болезни, наконец сдался под натиском усилившейся качки. У меня было два варианта скоротать время: запереться в своей крохотной каюте и ждать, пока желудок захочет освободиться от содержимого, или сидеть в главной каюте с Грантом, играть в карты и ждать, пока желудок захочет освободиться от содержимого у всех на глазах.
Когда я оставалась одна в темноте, мысли возвращались к Лирру, к моей матери и к будущему. Поэтому я все чаще выбирала Гранта. Не то чтобы я его простила, но у меня не было другого выхода. В нашей общей бесполезности мы стали близки друг другу, и когда я возвращалась после очередного приступа рвоты, он смиренно улыбался и передавал мне флягу с водой, чтобы я прополоскала рот.
Мы продолжили заниматься с оружием, когда море стало спокойнее. Мышцы болели меньше, и я начала лучше запоминать позы и движения, которым меня учил Грант. Научилась управляться с пистолетом, и мы даже начали устраивать драки. В те короткие промежутки времени, когда мне удавалось переставать смеяться или он прекращал издеваться надо мной, я чувствовала себя уверенней с оружием в руках. Я ни в коем случае не стала бойцом и знала, что любой мало-мальски подготовленный противник возьмет надо мной верх, но именно в уверенности я нуждалась больше всего.
Я больше не была беззащитной.
На одиннадцатый день нас нагнала очередная буря. Мы с Грантом пытались играть в карты, но усидеть на стульях было невозможно. В конце концов Чарльз, пошатываясь, вернулся на орудийную палубу, а я ушла в свою каюту и, прежде чем закрыть дверь, бросила последний взгляд на окна, освещенные только вспышками молний, и на налипший снег.
Обычно темнота душила меня. А тишина была наполнена скрипами и стонами, воем и ревом. В такие моменты я забивалась в угол, борясь со страхом и молясь, чтобы «Гарпия» не присоединилась к кладбищу кораблей на дне Зимнего моря. Но в эту ночь тишина и страх ощущались по-другому.
Возможно, виной была близость смерти. Возможно, острое, пронзительное осознание хрупкости жизни и того, что каждый вздох и каждый удар сердца могут стать последними. Возможно, дело в моих недавних успехах на занятиях с Грантом.
Что бы это ни было, я почувствовала, что внутри меня что-то изменилось. Опасения отступили, и на их место пришла слепая, отчаянная храбрость.
Я штормовик, совсем как мама. Пусть и молчала шестнадцать долгих лет, но где-то внутри я чувствовала силу, способную успокоить эту бурю. Я просто должна была сделать это, пока шторм не убил меня, Гарпию и всю команду.
Я открыла дверь и, пошатываясь, пробралась через каюту, поднимаясь вверх, как по склону, когда корабль накренялся вперед. Когда же судно накренилось назад, я уперлась руками в холодные окна. Ветер проникал внутрь, отыскивая едва заметные щели, и сквозь матовое стекло я видела покрытый льдом балкон и грозные темные волны.
Я вдыхала этот ветер, стараясь подыскать нужную мелодию, нужные слова. Вместо того чтобы пытаться управлять бурей, обуздать ее, я решила обратиться к ней – как одна сила к другой.
Я выбрала колыбельную, простую и спокойную. В ней звучали мои чувства – та же жажда свободы, покоя и безопасности, которая питала мой голос в детстве под тисом, на виселице и аукционе у Каспиана. Ни требований, ни вопросов, только тоска по счастью.
–
Ветер, который минуту назад чуть ли не выбивал окна, ослаб. Я на мгновение задержала дыхание, не смея поверить, что мне удалось. Корабль по-прежнему кренился и жалобно скрипел, но ветер стал тише.
Я пропела колыбельную снова. И снова. На третьем круге я ощутила чье-то присутствие в каюте, но не стала отвлекаться. Скорее всего, это был Грант.
– Ничего не могу сделать с волнами. По крайней мере, пока. – Я оглянулась через плечо. – Но…
На меня смотрел не Чарльз, а гистинг. Женская фигура, маленькая, полупрозрачная и округлая, парила у деревянной переборки. В отличие от Джульетты Рэндальфа, у этого гистинга – Гарпии – не было лица, прямые призрачные волосы спадали на светящуюся пустоту. На ней виднелись гладкие юбки, которые, как я сразу же с испугом решила, могли оказаться щупальцами. Но, когда она покачивалась в такт движению корабля, ткань отчетливо обрисовывала ноги.
