— Не за что… Я, вы совершенно правы, в память моей покойной сестры, которая желала иметь вас сыном, обязан так или иначе разрешить этот вопрос. Ваше положение действительно странно.
— Более чем странно. Мучительно, повторяю.
— Я понял вас, понял, и очень вам сочувствую.
Зиновьев пожал крепко руку князю Сергею Сергеевичу.
— При первом же удобном случае я поговорю с Людой.
— Не откладывайте в дальний ящик, ваше превосходительство.
— Нет, я заеду к ней на днях, нарочно для этого.
Князь еще раз поблагодарил и простился с Зиновьевым. Его положение было действительно мучительное.
«Один уже конец!» — думал он.
Неизвестность хуже самой страшной, но уже обрушившейся беды. В каком бы положении ни был человек, он все же сумеет как-нибудь примениться к обстоятельствам. Совершившееся несчастье тяжело, но, раз оно совершилось, человек не может изменить ничего; он на первых порах окончательно считает себя погибшим, страшное отчаяние овладевает его душой, но затем свыкается, и время, этот чудодейственный целитель всех невзгод, в конце концов делает свое дело. Но когда ежечасно и ежеминутно приходится ожидать, что вместо счастья, о котором мечтает человек, его постигнет удар, и не знает, к тому же, определенно, действительно ли он разразится над его головой, или туча пройдет стороной и небесный свод над ним сделается и ясен и светел, — действительно невыносимо.
В этом последнем состоянии и находился князь Сергей Сергеевич Луговой. Он дошел действительно до такого положения, когда человек с мольбою восклицает:
— Дайте конец. Хоть какой-нибудь, да конец!
Увы, судьба не была к нему снисходительна — она не дала ему скоро этого желанного конца. Сергею Семеновичу Зиновьеву на самом деле искренно стало жаль молодого князя, поведение относительно которого княжны Людмилы, по его мнению, было более чем возмутительно.
«Она его не любит! — это ясно как день. Она хотела выйти за него замуж при жизни матери, чтобы только выбраться из тамбовского захолустья, а когда мать умерла, она нашла, что крылья у нее отросли и она может лететь куда ей угодно и порхать сколько ей угодно. Ей не нужно было обузы в виде мужа. Но так все-таки нельзя поступать. Скажи прямо, что она изменилась в своих чувствах, что она раздумала, а она ведь продолжает кокетничать с ним, подавать надежду, возбуждать его ревность и держит на привязи данным ею словом, которое она не отнимает и не исполняет. Бедный князь! Это действительно смешное и мучительное положение, если он ее любит, а он любит ее, я в этом убежден».
Зиновьев решил, согласно просьбе князя, не откладывать беседы с племянницей в долгий ящик. На другой же день, после службы, он заехал к ней и застал ее одну.
— Дядя, какими судьбами, вот не ожидала, — встретила его княжна восклицанием, не забывая почтительно поцеловать протянутую им ей руку.
— Я и сам не ожидал.
— Это любезно. Что же такое случилось, что вы решились доставить себе такую неприятность, а мне большое удовольствие?
— Ишь, матушка, у тебя на языке мед, а под языком лед, да и на сердце тоже.
— Что с вами, дядя? — воскликнула уже тревожным голосом княжна Людмила Васильевна. — Садитесь, скажите.
Сергей Семенович сел и некоторое время молча смотрел на племянницу. Та тоже смотрела на него недоумевающе-испуганным взглядом.
— Не в нашу семью уродилась ты, Люда, — наконец, после продолжительной паузы, начал он, — не в покойную мать, мою сестру, царство ей небесное!
Зиновьев истово перекрестился, покосившись на небольшой образ, висевший в будуаре княжны. В доме Зиновьевых во всех комнатах были иконы больших размеров и в богатых окладах. Сергей Семенович и особенно Елизавета Ивановна, как и все иноверцы, переходящие в православие, были очень богомольны.
Княжна побледнела при этих словах Зиновьева.
— Что такое, я не понимаю!..
— Не понимаешь, так я тебе объясню. Вчера был у меня князь.
— Какой князь?
— Князь Сергей Сергеевич Луговой.
— А-а… — протянула княжна.
— Нечего акать, — рассердился Сергей Семенович, — ведь он твой жених.
— Он не забыл об этом?
— Грех тебе говорить это, он любит тебя. А ты не смела забыть это уже по одному тому, что вас благословила твоя покойная мать, почти перед смертью. Это для тебя ее последняя воля. Она должна быть священна.
— Я пошутила, дядя, — спохватилась княжна Людмила Васильевна, увидя, что Сергей Семенович рассердился не на шутку.
— Этим не шутят, матушка.
— Простите меня, дядя, я не виновата, что я такая, — она подыскивала слово, — взбалмошная.
— Надо исправиться. Но надо и ответить князю так или иначе. Я тебя не неволю, если не любишь, не надо идти замуж, и себя и его погубишь, но надо развязать человека. Что-нибудь одно.
— Я сама на днях переговорю с ним, — отвечала молодая девушка.
— Переговори непременно, — заметил Сергей Семенович.
Он счел свое поручение исполненным и, посидев еще несколько минут, уехал.
