Силы оставили ее, колени подогнулись, руки задрожали, движения сделались медленными.
А с силой ушли и болезненные воспоминания, и судорожная жажда жизни, и тревога о будущем, и тоска по родине.
Все заботы испарились, как испарялась сейчас вода с ее кожи, разлетелись, как слетало дыхание с ее губ. Руна опустила руки на плечи Таурина, чувствуя его надежное тело, его теплую кожу… И тогда она сама сделалась легкой. Галька не колола ей ноги. Руна словно взлетела в небеса.
После сотворения мира солнце и луна бродили по небу бесцельно, но боги приставили к ним по два волка, и те гнали небесные светила по предначертанному пути. Так и Руну сейчас что-то вело. То, что они делали, было таким естественным. Так естественно ее рука коснулась его щеки. Так естественно он прижался к ней…
Все горести и тревоги отступили, когда Таурин впился поцелуем в ее губы.
Франк знал, что совершает грех, но, обнимая Руну, целуя ее, лаская, он не находил слов, способных очернить его деяние, упрекнуть его в содеянном. Нет, иные слова всплывали в его памяти – слова Священного Писания, слова Библии, слова, которые он не произносил уже столько лет, он, уже не послушник, а раб северян, не слушавший больше мессу. Песнь Песней, слова царя Соломона, наполняли его душу, и он молился так, как не молился еще никогда, не словами, но телом, прижимавшимся к телу Руны.
Да, таким было вино, горячим, пьянящим, игристым.
Да, Таурин чувствовал любовь в своей душе. Он не застыл, не окаменел, он мог ощутить ее горячее дыхание.
Чувство легкости и полета отступило, Руна вернулась на землю, но морской берег встретил ее объятиями Таурина. Она знала, что лежит на песке и гальке, но вокруг пахло свежевспаханной землей, плодородной, животворящей. А может быть, так пахла не земля, а его тело? Волоски на его коже поднялись под дуновением прохладного ветерка, и Руна согрела его жаркими поцелуями, а когда Таурин поцеловал ее в ответ, с ее губ сорвался странный звук – не тихое слово, не вскрик, скорее мурлыканье кошки. Или рыси. Да, ведь именно рыси тянули колесницу Фрейи, прекраснейшей из богинь, богини страсти, ненасытной в своей похоти и бесконечно плодородной. Ее дары – не война, не хаос, не смерть. Ее дары – весна, любовь, счастье. И чары. Теперь же богиня очаровала и Руну, превратив из волчицы в кошку, ласковую и страстную.
Ее кожа была такой гладкой, такой нежной. Таурин ожидал увидеть шрамы, но шрамов не было, и своих шрамов он не чувствовал, как не чувствовал больше ни усталости, ни голода.
Руна зажмурилась и открыла глаза, когда Таурин уже склонился над ней, рассматривая ее тело, словно бесценное сокровище. Этот взгляд пробудил в ней то, что невозможно было описать. Словно узел завязался в ее груди, и к этому узлу тянулось множество нитей. Корни проросли из ее тела в землю, но само оно парило над землей. Фрейя, богиня страсти, не только ездила в запряженной рысями повозке. Иногда она принимала облик сокола и взлетала над землей, и тогда воздух был теплым и свежим. Руна плакала, как плакала богиня любви, и слезы ее были золотыми, ибо все дары ее тела были великолепны.
И на шее у Фрейи – драгоценное ожерелье, ожерелье Брисингамен. Оно блестит и переливается в лучах солнца, легкое, но в то же время невероятно длинное. Руне казалось, что его звенья щекочут ее кожу. А потом ожерелье обернулось вокруг них обоих. Их тела прижались друг к другу, она открылась ему, и он вошел в нее, во влажное тепло, а Брисингамен сжимал их все крепче, накаляясь. Таурин поцеловал ее.