Дочь викинга полностью

Блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами… Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино… и волосы на голове твоей, как пурпур.

Как могли они, дети разных народов, рожденные в разных землях, так просто и естественно отыскать этот ритм, как могли объединиться в единое целое, как могли понять, что жили ради этого мгновения? Понять, что жизнь – не только стремление спастись, но и страсть, и голод, и единение. И забвение. Важно было только то, что они нашли друг друга, христианин из рода франков и дочь севера. Скади, богиня охоты и зимы, и Ньерд, бог моря, тоже не подходили друг другу. Он ненавидел горы, она же ненавидела море. Но они любили друг друга. Их дочерью была Фрейя, ответившая на холод зимы матери своей и холод моря отца своего весенним солнцем. Теплым, как лучи того солнца, стало тело Руны. Пламя охватило ее, но не болезненное и мучительное, а нежное, ласковое пламя страсти, сладкое, блаженное. Руна больше не думала о богах. Мир, в котором она жила, уменьшился настолько, что там осталось место только для нее и Таурина. И с последним страстным стоном, с последним жарким вздохом этот мир распался на мириады крошечных сияющих искр.

Слова умерли в Таурине. Он больше не мог думать, не мог молиться; он мог лишь отдаться Руне, как она отдавалась ему. Таурин больше не властвовал над своим телом, он дрожал, извивался. Что-то надломилось в нем, что-то, напротив, исцелилось. Он изогнулся со стоном, зажмурился и увидел тьму – тьму смерти, как ему подумалось.

Но эта тьма не была холодной и глубокой, и когда Таурин открыл глаза, он был все еще жив, а Руна лежала под ним. Он приник к ее волосам. Может, он действительно умер, но… – мысли постепенно возвращались в его сознание, – …крепка, как смерть, любовь.

Таурин вдавливал ее в песок, но Руна не чувствовала его веса. По ее телу продолжали расходиться волны блаженства. Она гладила его по спине, по шее, по волосам. Отстранившись, Таурин лег рядом с ней. Они смотрели вверх. На небосклоне сошлись луна и солнце. Когда наступит Рагнарек, оба небесных светила упадут на землю, и тут их сожрут волки. Но солнце и луна знают, что произойдет, и потому вовремя сотворят новую луну и новое солнце, и те взойдут над новым миром.

Когда на море опустилась ночь, Таурин поднялся на ноги.

– Я не могу остаться, – пробормотал он. – Не могу умереть, так и не увидев Лютецию.

Руна подтянула колени к груди – она замерзла. Новая жизнь вновь стала старой.

– Я знаю, – ответила она, вставая. – А мне нужно присмотреть за Гизелой и малышом.

–  Мет! – крикнул Арвид.

Но Гизела его не слушала. Она метнула в Таурина нож – в точности так, как показывала ей Руна.

«Либо мы, либо они», – сказала Руна когда-то.

«Либо я, либо он», – пронеслось в голове у Гизелы.

Сейчас, в этот миг перед принятием решения о том, кто же выживет, в мире не осталось никого, кроме Таурина и Арвида.

Франк не отпрянул, он смотрел на принцессу, и презрение на его лице сменилось изумлением, насмешка – недоумением.

По крайней мере, так почудилось Гизеле.

На самом же деле все произошло так быстро, что Таурин, должно быть, до последнего не верил в то, что принцесса попадет в него.

Но она попала.

Рукоять ножа торчала из груди Таурина – в том месте, где было сердце. Лезвие пробило одежду, кожу и плоть. Франк замер, оцепенел, затем медленно опустился на колени. Рана была смертельной, но умереть ему суждено было не сразу. Он еще ловил губами воздух, и его предсмертный хрип скорее напоминал смех, чем просьбу о помощи.

–  Нет! – еще раз закричал Арвид.