– Это не мои собаки, – тихо сказала она ему. – И я не могу указывать моему дяде, что ему с ними делать. – Она нервно сглотнула. – Мне жаль. Я не могу предотвратить эту схватку, но я могу попробовать не дать в обиду людей.
Он уставился на нее; в его зеленых глазах отражалось солнце. Элфрун не была уверена, что он понял хотя бы слово из сказанного.
Расправив плечи и вскинув подбородок, она шагнула вперед; по толпе прокатился ропот, а затем наступила тишина. Она повернулась лицом к поводырю медведя. Он стоял возле своего зверя, который по-прежнему лежал, свернувшись в клубок и прикрыв лапами свой нос. Элфрун подумала, уж не заснул ли он.
– Решать тебе, – сказала она, сама удивившись звучности своего голоса. – Но если ты решишься все-таки выставить своего медведя против собак моего дяди, я от имени людей Донмута обещаю, что при любом исходе этого поединка все вы сможете беспрепятственно уйти отсюда. – С суровым выражением лица она обвела толпу взглядом, ни с кем не встречаясь глазами, чтобы никому не дать возможности возразить. – Никто и пальцем не тронет ни медведя, ни его хозяина, ни мальчика-танцора, ни девушку с флейтой. Никого из них. Все они находятся под моей защитой.
В тишине слышались лишь тихие перешептывания то там, то тут. Она стиснула зубы с такой силой, что заныли челюсти. Снова накатила волна тумана, поглотив всю теплоту летнего дня и превратив солнце на небе в маленький и тусклый оловянный диск. Она слышала ропот, однако никто не перечил ей – оставалось надеяться, что не будут перечить и в дальнейшем. Элфрун выдержала долгую паузу, затем коротко кивнула и отвернулась.
И тут она увидела рядом с мальчиком-танцором и девушкой в салатном Финна, бродячего торговца, который как ни в чем не бывало стоял в толпе, поставив на землю у своих ног плетенную из ивовых прутьев котомку. Глядя ей прямо в глаза, он поднял бровь – то ли вопросительно, то ли приветственно, и лицо его расплылось в широкой улыбке.
С делано бесстрастным выражением лица Элфрун спокойно вернулась на свое место возле дяди. В ушах гулко пульсировала кровь, во рту внезапно пересохло. За те полгода с лишним, что она не видела его, она уже забыла черты его лица, его непринужденную позу, то, как он улыбается – как будто улыбка его предназначена исключительно для того, чтобы сделать ей приятное. Откуда он все-таки появился? Пришел вместе с медведем, мальчиком-танцором и девушкой, играющей на флейте? Бродячие торговцы частенько присоединяются к другим странникам, повстречавшимся им в пути. Неужели она настолько была увлечена медведем последние полтора часа или даже больше, что не заметила в толпе зрителей Финна?
– Ну хорошо, – наконец сказал поводырь медведя. – Принесите мне кто-нибудь кол, чтобы я привязал его.
Ингельд по очереди ласкал своих собак, чесал им головы, легонько тянул за уши.
– Гетин, Бледдин, мои славные мальчики. Брайт, иди-ка сюда. – Он отстегнул поводки от ошейников. – Не делай этого, – сказал он поводырю.
– Так мне не привязывать медведя к колу, господин?
– А в чем тогда будет заключаться забава? Дадим бедному зверю шанс.
Руки мальчика были заняты: он держал двух псов за ошейники. Ингельд жестом подозвал Элфрун:
– Подержишь Гетина?
В голове у нее по-прежнему гудело, но она просунула пальцы под ремень из толстой кожи. Через жесткую шерсть она чувствовала тепло собаки и ее силу. Гетин не рвался, не пытался высвободиться, но его мощь была ощутима. Однако, если бы он заметил зайца или какое-то другое мелкое животное, ей пришлось бы отпустить ошейник или же пес просто потащил бы ее за собой.
Гетин вывернул голову и лизнул ей запястье, и она улыбнулась. Он оскалился в ответ; пес прерывисто дышал, а его длинный розовый язык свисал между его страшных зазубренных зубов, и она вдруг подумала, что уверенность поводыря медведей напускная. Эти собаки были очень достойными противниками.
Ингельд тем временем отвязывал кошель от пояса. Затем он подбросил его в воздух и поймал одной рукой. Красивый кошель из мягкой красной кожи с серебряной отделкой сам по себе был очень дорогим. Элфрун заметила неприкрытое томительное желание на лице поводыря, и ей стало тошно. Ингельд вскинул брови, придав своему лицу простодушное выражение.
– Вот – лови!
Он высоко бросил его бродячему артисту, и тот жадно дернул рукой, но не дотянулся до кошеля и упал в пыль на колени, чтобы поймать его. Это вызвало в толпе взрыв смеха.
Атульф, ухмыляясь, взглянул на нее, предлагая ей разделить с ним удовольствие от того, что поводырь медведя попал в неловкое положение, но Элфрун не могла смотреть ему в глаза.
– Прости, – сказал Ингельд. – Я потерял равновесие.
Он по-прежнему улыбался, и Элфрун поймала себя на мысли, что Ингельд специально недобросил свой кошель.
Поводырь медведя только пожал плечами. Он был занят тем, что засовывал кошель за пазуху, но потом поднял голову и произнес:
