– А ты погоди, не суди меня, – со злостью прошипела она, натягивая на голову свой холщовый чепец и завязывая тесемки дрожащими пальцами. – Вот появится у тебя мужчина, который будет лазить у тебя между ног, вызывая отвращение, и при этом помыкать тобой на каждом шагу, и тогда посмотрим, как это тебе понравится. Тогда и будешь осуждающе сжимать свои губки, как кошка задницу.
– Мой дядя…
– Я не про твоего дядю говорю. Я говорю про
– Я?
– Ты дала нам свое благословение.
– Ты не можешь обвинять в этом меня! Вы с Хирелом так весело отплясывали на своей свадьбе! Я видела это собственными глазами.
Элфрун заметила, как на лицо Сетрит опустилась тень.
– Ты не знаешь, о чем говоришь. – Блеяние и звон колокольчиков слышались теперь совсем близко. – Когда он прикасается ко мне, он как будто трогает овцу. Мертвую овцу. С живыми овцами он добрее.
– Но тебя это не останавливает. Если все это так ужасно, почему ты это делаешь с отцом аббатом, моим дядей?
Выражение лица девушки по-прежнему было отрешенным, но Элфрун видела, как уголки ее губ вдруг начали растягиваться в улыбке.
– Потому что Ингельд другой. Совершенно другой. – Сетрит смотрела на нее своими огромными синими глазами. Она говорила хрипло и почти шепотом. – Ты и представить себе не можешь, каково это – быть с ним.
Перед глазами Элфрун вдруг вспыхнуло ослепляющее видение: раскинутые белые ноги Сетрит и рука Ингельда, ласкающая их. Ее охватила неистовая злость. Она дернула плечом и отвернулась.
Но Сетрит протянула руку и с силой развернула ее лицом к себе.
– А если бы это был кто-то другой, а не твой драгоценный дядюшка, ты бы так и оставила нас там спящими, да? Чтобы мой муж застукал нас и сделал с нами все, что только захотел?
Не веря своим глазам, Элфрун уставилась на ее руку на своем плече.
– Не смей прикасаться ко мне.
Хирел открыл ворота, и во двор хлынуло море шерсти – грязно-белой и серой, почти черной и теплого коричневого оттенка. Сетрит бросилась к входу в загон, крича и размахивая руками, и все стадо, голося без умолку, прошло мимо нее, блестя шелковистой шерстью в лучах вечернего солнца.
Хирел стоял, опираясь на свой посох; выглядел он крайне уставшим.
– Вы не поверите, насколько далеко забежали некоторые из них, леди. Я провел в холмах всю ночь напролет и весь день. – Он зевнул, широко открыв рот. – А ведь это валухи[49]. Сетрит, побыстрее загони их.
– Я хочу поговорить с тобой о стрижке. – Элфрун заметила, что голос ее звучит слишком резко. По ребрам у нее струйками стекал пот.
– Про шерсть? Она в этом году будет хорошая. Прочная. Трава… – Взгляд Хирела вдруг скользнул мимо нее, и он нахмурился.
Она обернулась и увидела выходящего из сарая Танкрада с каким-то свертком под мышкой. Он держал его так, чтобы шелка не было видно, но Элфрун узнала холщовую подкладку ризы. Оно и неудивительно: она ведь часто губкой вытирала с ризы пятна лампадного масла и капли воска, почему-то попадавшие даже на подкладку, и старалась при этом как можно меньше мять жесткую ткань.
– Что он здесь делает? – Голос пастуха напоминал глухое рычание. Одна из его собак навострила уши.
Элфрун расправила плечи.
– Он со мной. – Ей не понравилось подозрительное выражение лица Хирела.
Танкрад, не сказав ни слова, подошел к Хафоку и приторочил сверток ремнем позади седла, после чего вернулся, чтобы помочь Сетрит загородить тяжелой переносной плетеной изгородью выход из загона, где уже толкались и блеяли овцы. Хирел насупился еще больше. Он пересек двор и сам схватился за край изгороди, плечом отодвинув Танкрада. Когда загон был надежно закрыт, он повернулся к Элфрун, вжав голову в плечи и избегая смотреть ей в глаза.
Что с ним происходит? Она попыталась вспомнить, что привело ее сюда.
– Я хочу поговорить с тобой о стрижке овец. Нам нужно спланировать праздник, выкопать ямы для очагов, выбрать животных, которые будут забиты. Так что дай мне знать, когда определишься с этим. Я, конечно же, должна была приехать сюда раньше.
Хирел кивнул, но смотреть ей в глаза по-прежнему избегал.
И вдруг ее осенило.
– А еще я хотела спросить у тебя о шкурках ягнят. Я просматривала записи и говорила с Лудой, и выяснила, что за последние несколько лет ситуация все ухудшается. Но этот год, выходит, выдался самым плохим – по крайней мере, насколько я могу судить. Просто ужасным. – Она в упор посмотрела на него. – Что ты можешь сказать мне по этому поводу? Я пока не обвиняю тебя…
Ее слова едва не свалили его с ног – в буквальном смысле. Он замер, потом покачнулся, потом споткнулся, не сделав и шага.
– Леди! – Он сильно побледнел – кровь отхлынула от его лица, и только выпуклый шрам от когтя медведя над бровью остался темным. Он замотал головой. – Нет.
– Что ты хочешь сказать этим «нет»?
– Это не я, леди. Не я. Он сказал, что вы этого ни за что не заметите, – торопливо и сбивчиво пробормотал Хирел, выставив руки перед собой, словно пытался не подпустить ее к себе. – Я просто делал то, что он мне говорил.
