Кто-то должен остаться рядом с телом. Скоро налетят птицы-падальщики. Удивительно, что их еще здесь нет. Вероятно, их отпугивало присутствие телок.
И кто-то должен отправиться за помощью.
Он развернулся и направился к Элфрун. При его приближении глаза ее испуганно округлились, и он догадался, что вид у него человека, чем-то сильно потрясенного.
– Там лежит мертвый человек. Умер не так давно. Но от этого он не менее мертвый.
– О Господи! И кто же это?
– Я не знаю. Я останусь здесь и буду отгонять птиц, а ты езжай в монастырь за помощью, хорошо? Возьми Блис: она в ходу полегче.
Она колебалась.
– Ты ведь уже ездила на ней, верно? – Она закусила губу, и он покачал головой. – Да ничего, я, в общем-то, не против. Езжай.
Он еще не закончил, когда она подтолкнула к нему Хафока, а сама взгромоздилась на Блис. Платье ее прилипло к бедрам; она сидела, сжимая бока лошади посиневшими от холода коленками, покрытыми гусиной кожей.
– Пойдем, Гетин. – Она ударила лошадь босыми пятками, и Блис, слегка пошатываясь, легким галопом поскакала к дальнему краю луга; Гетин бежал сзади.
Танкрад взял Хафока под уздцы и пошел обратно к трупу. По мере приближения к нему серовато-коричневый конь начал упираться и взбрыкивать, и Танкрад принялся причмокивать губами, чтобы успокоить его, а заодно и себя.
Охотой он занимался всю свою жизнь; приходилось ему и свежевать дичь. Иметь дело с мертвыми телами не было для него чем-то особенным – рутина. Олень, кабан, заяц, бычок или молочный поросенок – застывшие, с мутными глазами, пахнущие кровью. Танкрад обхватил себя руками, спрятав кисти под мышки. Так почему же здесь все по-другому?
Было трудно поверить, что эта неподвижная, мертвенно-бледная масса совсем недавно была теплым человеком, который дышал, и ел, и смеялся.
Хафок тихонько заржал, Танкрад повернулся к нему и начал водить его туда-сюда.
– Я тоже замерз, приятель. Мне тоже холодно.
Казалось, что прошло очень много времени, прежде чем пришла помощь.
И пришла она пешком: священник-чужестранец и два монастырских слуги шли, низко склонив головы под струями дождя. Танкрад разозлился из-за того, что они позволили Элфрун вернуться вместе с ними, – хорошо хоть у кого-то хватило ума дать ей свой плащ.
– Повозка с волами уже в пути, – сказал священник. Он взглянул на лежащее тело. – Колеса здесь увязнут, нужно перенести труп на более твердую почву.
– Вы его знаете?
Ответа не последовало.
– Отче?
– Помогите мне, – попросил священник.
Танкрад присоединился к стоявшим возле трупа двоим мужчинам; все вместе, скользя ногами в грязи, выдернули тяжелое негнущееся тело из грязи. С громким чавкающим звуком оно вырвалось из жижи и упало на спину.
Элфрун тихо вскрикнула.
Даже сквозь толстый слой грязи и крови было видно, что лицо и грудь приобрели темно-фиолетовый, совершенно не свойственный человеческому телу цвет, и это невероятным образом подействовало на Танкрада успокаивающе. Он ничего не мог поделать, и эта смерть не на его совести. Струи дождя постепенно смывали грязь с тела, и теперь стала видна громадная дыра, зиявшая в перерезанном горле.
Все, кто стоял сейчас вокруг трупа, узнали этого человека.
Это был Ингельд, аббат Донмутский.
Больше не было ничего, что могло бы быть записано. Чернила в чернильнице из рога высохли до дна, а между углом пергамента и углом наклонной подставки для письма маленький паучок сплел свою паутинку.
Это был прекрасный день, настоящий триумф позднего лета, совершенно безветренный, так что пушистые белоснежные облака висели в синей глубине неба над головой, словно горсти только что начесанной шерсти. Однако Элфрун все никак не могла согреться. Ей приходилось усилием воли заставлять себя стоять на месте с плотно сжатыми губами и гордо поднятой головой. Она крепко обхватила себя руками под полами отцовского плаща. У ее ног на песке, положив голову на скрещенные лапы, лежал Гетин. Время от времени он тихонько скулил, но при этом не шевелился.
По берегу двигалась плотная группа людей; они отбрасывали на песок дюн длинные тени, а вечернее солнце, светившее им в спину, золотило своими лучами контуры их фигур. Шесть из семи шли молча и сосредоточенно, лица у всех были такими же хмурыми и застывшими, как и у Элфрун. У пятерых в руках были копья.
По толпе прокатился ропот и волна вздохов.
Абархильд с ними не было. Всю неделю после погребения Ингельда Абархильд оплакивала усопшего; сбросив покрывало, она рвала на себе волосы и царапала щеки ногтями, как безутешная королева из древнего сказания. Когда Элфрун с Атульфом пришли за ней, чтобы отвести ее в церковь, старуха с причитаниями прильнула к Атульфу, называя его Ингельдом, ее любимым дитятей, ее последним сыночком. А позднее, уже у края могилы, она обернулась к Элфрун и сказала:
