– А где мои детки? Я скучаю по моим маленьким деткам. Почему мои руки пусты? – Ее глаза сильно покраснели, но были сухими, а скрипучий голос звучал глухо.
Седьмой человек в этой процессии был на голову выше всех остальных; он шел, спотыкаясь и останавливаясь, а крики его были приглушены мешком, надетым на голову. Оступаясь, он не мог помогать себе руками удерживать равновесие, потому что они были крепко связаны у него за спиной. Сопровождающие давали ему падать, а затем двое из них грубо, рывком поднимали его на ноги, а еще один, самый худой из них, сильно бил его тупым концом копья в спину, заставляя идти дальше.
Когда они с сухого песка дюн вышли на более плотный песок приливной полосы, человек с мешком на голове взвыл и начал метаться из стороны в сторону, стараясь ударить ногами всех, до кого удавалось дотянуться. Зрелище это было жалкое и почти комичное, но никто не смеялся. Сопровождающие по какому-то молчаливому сговору отошли на пару шагов от него, предоставив ему возможность дать волю своим шутовским выходкам и снова упасть. На этот раз, когда он растянулся во весь рост, тяжело ударившись лицом о землю и беспомощно пытаясь освободить связанные руки в пятнах охры, он оказался всего в нескольких ярдах от ног Элфрун. Лицо ее оставалось каменным.
Теперь человек с мешком на голове жалобно стонал. Пятеро с копьями подождали немного, а затем начали тыкать в него своим оружием, заставляя в очередной раз встать на ноги. Даже самый молодой из них последовал примеру остальных, действуя вместе со всеми с напряженным и бесстрастным выражением лица. Шестой мужчина, тот, что был без копья, только смотрел на все это; на его землистого цвета лице читалась тревога.
Элфрун переступила с ноги на ногу и повернулась, чтобы посмотреть на море. На прибрежном песке ждала четырехвесельная лодка. В золотистых лучах вечернего солнца, освещавшего мыс, четко была видна мелкая рябь на поверхности залива. Вдалеке едва различимые белые птицы взмывали в небо и с высоты камнем падали в воду, снова и снова. Эта безмятежная картина составляла немыслимый контраст с мрачной сценой, разворачивавшейся на берегу позади нее. Но Элфрун уже знала, что скрывается за этой идиллией: ныряющие птицы выхватывают из воды серебристых рыб; в любой момент может разразиться ужасный шторм, пришедший за своей долей человеческих жизней; в морских глубинах скрываются чудовища.
Глухой удар. Шестеро мужчин швырнули седьмого головой вперед в лодку; тот продолжал отчаянно молотить ногами воздух.
Шестеро мужчин. Луда, стюард. Видиа, егерь. Кутред, кузнец. Хихред, дьякон. Фредегар, священник. И Атульф.
Седьмым был Хирел, пастух.
Элфрун настаивала на том, чтобы Фредегар и молодой дьякон не принимали участия во всем этом, но Хихред взглянул на нее, как на сумасшедшую. И тогда она кивнула, согласившись, чтобы все шло своим чередом. Хихред служил в монастыре с семилетнего возраста и всю свою жизнь восхищался отцом аббатом. И ему, конечно, было необходимо лично принять участие в свершении правосудия над убийцей Ингельда.
А Фредегар?
Когда Хихред, по-прежнему злой и растерянный, вышел, священник повернулся к ней. Взгляд его больших темных глаз был отрешенным, и ей казалось, что он смотрит куда-то вдаль сквозь нее.
– Вы здесь чужеземец. Священник, отправляющий мессы. Вы не обязаны принимать участие в таких вещах. Вам следует…
– Это моя вина. Я во всем виноват.
В первый момент ей даже показалось, что он признался ей в убийстве Ингельда.
– Вы? Я… Но каким образом, отче? Хирел…
Он поднял руку, останавливая ее.
– Не Хирел. Я не виню Хирела в том, что он сделал. – Он закрыл глаза и отвернулся, после чего заговорил тихо и торопливо. – Но аббат…
– Вы видели его, – прошептала Элфрун, – и прошли мимо. Но разве я сделала не то же самое?
– Вы? Вы еще ребенок. Девочка. – Голос его теперь звучал снисходительно. – Но я? Это все равно, как если бы я сделал это своими руками.
Он разговаривал с Хирелом, настойчиво убеждал его признаться и таким образом облегчить душу от бремени греха перед Господом, даже несмотря на то, что тело его все равно будет страдать от наказания, диктуемого мирскими законами. Однако Хирел отказался произнести хотя бы слово в свое оправдание.
И вот теперь Фредегар, уставший, с крепко сжатыми губами, участвует в исполнении приговора. Для этого нужны были шесть человек, и он сказал ей, что поможет с лодкой и проследит, чтобы остальные не были бы в отношении пастуха более жестокими, чем необходимо.
