Элфрун еще крепче обхватила себя руками. Все это казалось нереальным, как будто происходило в каком-то страшном сне или выплывало из далекого, забытого прошлого. Кутред и Видиа удерживали Хирела в лодке. Атульф с Хихредом связывали в лодыжках продолжавшие дергаться ноги. Фредегар с Лудой столкнули лодку в воду и, мокрые насквозь, взобрались на борт.
Из всех мужчин, приводивших приговор в исполнение, громче всех настаивал на своем участии Атульф. Она пристально смотрела на него: такое лихорадочное рвение вызывало у нее отвращение и одновременно ставило ее в тупик.
– Конечно. Ты имеешь право на это больше, чем кто-либо другой. – Она и не думала, что он будет так горевать по отцу.
Начался отлив, но вода стояла еще высоко. Четверо мужчин на веслах быстро гребли. У них не будет сложностей с пересечением песчаной отмели. Напротив мыса было одно глубокое место, и все знали, где оно находится. Люди никогда не рыбачили там – на памяти Элфрун это место никогда не использовалось для этих целей. Она старалась не думать о том, как тело Хирела с подвешенным к ногам грузом будет медленно опускаться в немыслимую темноту бездны, населенной морскими чудовищами.
Выбора у нее не было. Однако она знала, что среди примерно сотни человек, стоявших сейчас на дюнах, были и те, кто не винил пастуха, кто бормотал себе под нос, что аббат, этот похотливый козел, получил наконец-то по заслугам; знала она, и что у некоторых семейных очагов частенько отпускались грязные шуточки в адрес Ингельда – и, без сомнения, в ее адрес тоже.
Но усадьба и монастырь объединились, и даже те, кто считал гнев пастуха справедливым, не сомневались в его виновности, так что исход у всего этого мог быть лишь один. А после кошмара, пережитого Элфрун, когда она увидела перевернутое, лежащее в грязи тело Ингельда, когда все внутри у нее стянулось в один тугой узел, а ногти безжалостно впились в ладони, она уже и сама была готова присоединиться к тем, кто взял на себя исполнение приговора.
Сейчас, покачиваясь на легких волнах, лодка была уже размером с упавший листок. Над головой, деловито попискивая, пролетела стая куликов-сорок, направляющаяся на дальний край прибрежной полосы. На юго-востоке над горизонтом начала подниматься луна.
Зашелестела морская трава, и Элфрун почувствовала, что прямо у нее за спиной кто-то стоит. Обернувшись, она увидела Сетрит. Выглядела девушка ужасно: лицо ее посерело, под опухшими красными глазами залегли густые фиолетовые тени.
– Ну, давай, – тихо сказала Сетрит.
– Что – давай?
– Спроси меня, довольна ли я теперь? Все остальные уже задали мне этот вопрос.
– Это здесь совершенно неуместно.
– А ты сама-то плакала по нему? – резко и с горечью бросила Сетрит.
– По моему дяде? Да, плакала.
Элфрун плотнее запахнула плащ и отвернулась от нее. Она не хотела больше выслушивать это. Сетрит еще повезло, что ее саму не вывезли на мыс Лонг-Нэб и не сбросили в море за борт, привязав к животу камень. Многие настаивали на этом, включая и дьякона Хихреда, который, раскрасневшийся и разгоряченный, в ярости кричал, тыча перед собой пальцем, что, если бы она не нарушила супружескую верность, их любимый аббат был сейчас жив и здоров. Луда, глядя на каменные лица собравшихся, только согласно кивал и что-то бормотал. Однако Элфрун наотрез отказалась выполнить требование мужчин.
Ситуация и так была скверная. На месте убийства не было никаких следов пребывания Хирела. Он клялся всеми святыми, что невиновен, пока Луда не приказал ему заткнуться. С другой стороны, а что они, собственно, рассчитывали услышать от пастуха? Виновность его была очевидна, а все его отговорки только еще больше убеждали всех в этом.
Ну у кого еще была такая веская причина ненавидеть Ингельда?
В ушах ее до сих пор звучал голос Луды. «У вас нет выбора, леди». Такая его готовность обречь на смерть своего сообщника и бывшего мужа своей дочери вызывала в ней отвращение, хотя она еще ничего не говорила ему о том, что ей известно о краже шкурок ягнят, – пока что.
Что уж говорить о лицемерном желании утопить собственную дочь, теперь волей-неволей вернувшуюся под крышу его дома.
Она почувствовала во рту вкус и жжение поднявшихся к горлу желчи и желудочного сока.
– Элфрун! Леди!
Сетрит до сих пор здесь? Элфрун не собиралась слушать, что она еще скажет. Неужто этой женщине недостаточно того, что она сама жива?
– Ну, что теперь?
– Леди, мой муж не делал этого.
На этот раз Элфрун обернулась.
– Что ты такое говоришь?
Сетрит задумчиво смотрела на море, и садящееся солнце золотило своими лучами ее распущенные волосы. Элфрун видела, что она судорожно сглотнула.
– О, уверяю вас, Хирел был бы рад видеть Ингельда в могиле. Но он бы никогда не перерезал ему горло. Он бы дрался с ним один на один, по-мужски, как он это делал с медведем. И еще он никогда бы не стал его раздевать. И он бы не опустился до того, чтобы снять золото с его пальца. Он не до такой степени жадный.
Элфрун вдруг вспомнила об украденных овечьих шкурках, и ее захлестнула волна гнева.
