К его немалому удивлению, теперь в ее голосе звучала доверительная интонация, и она сделала еще пару шагов в его сторону.
Внезапно Видиа очень живо вспомнил Ингельда, уходящего от него вниз по склону, беспечно насвистывая, вспомнил его уверенную походку, вспомнил, с какой легкостью он мог бы тогда всадить в его спину свой нож. А сколько еще людей рассуждает так же, как Сетрит? Ответ будет простой – все. Каждый, кто знал, как их тянуло друг к другу до того случая с диким вепрем… Он должен был это как-то остановить. Она теперь собирается распространять по всему Донмуту эту грязную ложь?
– Какая разница, чего я когда-то хотел? Я никогда не поднимал руку или нож на этого человека, и я могу это доказать. Когда весть об этом долетела сюда, я был в конюшнях. – Но когда он сказал это, мысли его вдруг заметались в голове, точно попавшаяся в сеть коноплянка. А был ли кто-нибудь тогда с ним здесь? Только мальчик-собачник, но тот не может говорить. С другой стороны, ни один из тех, кто его знает, никогда бы не поверил, что он мог совершить такое.
– Ну, тогда, наверное, это был не ты. – Сетрит лениво пожала плечами. – Значит, это был кто-то другой, возможно, кто-то, кто тоже хотел меня. Или кто ненавидел Ингельда по другим причинам. Но только не Хирел.
Видиа покачал головой. Все указывало на пастуха. Его не очень удивляло, что горе и потрясение вывели Сетрит из равновесия, но ее присутствие выбивало его из колеи, и он хотел, чтобы она побыстрее ушла, оставив его наедине с птицей.
– Я сказала об этом Элфрун.
– Ну и?..
– На этом все. – Лицо Сетрит напряглось. – Она не захотела слушать, вот я и решила: пусть все остается как есть. Я ничего не сказала. А теперь и не скажу – разве что кто-то заявит, что это моя вина. – Он уже открыл рот, намереваясь ответить ей, но она все еще продолжала говорить тем же холодным и бесстрастным тоном. – А теперь я вернулась под крышу родного дома, к матери и отцу, вот и решила сходить к тебе. Ты всегда мне нравился, и, возможно, я смогла бы забыть про твои шрамы на лице. Но теперь вижу, что ты изменился. Все изменилось.
Каким-то образом вышло так, что сено собрали в срок, ячмень и овес уродили, над Донмутом сияло солнце, а все празднования в церкви, зале и на полях прошли должным образом и в свое время. Даже овцы были пострижены, а вся шерсть уложена в тюки – это сделали два парня, которые раньше работали с Хирелом, при помощи всех рабочих рук, какие только удалось найти. Так что теперь в женском доме с утра до ночи кипела работа под стук и скрежет ткацких станков. Элфрун знала, что женщины здесь – совсем как прежде – вновь делились последними сплетнями и смеялись.
Но только не в ее присутствии. При ней такого не было никогда.
Элфрун так и не собралась с духом, чтобы поговорить с Лудой об украденных шкурках ягнят. А когда она решилась в общих чертах рассказать Видиа о том, что произошло, попросив его поехать на пастуший хутор, забрать из тайника в сарае на стропилах шкурки и привезти их сюда, он, вернувшись, сообщил ей, что там уже ничего нет.
– Что вы теперь будете делать?
Она только покачала головой:
– Буду более осмотрительна. Что я еще могу сделать? – Она почувствовала знакомое ощущение, будто кто-то сдавливает ей виски. – Я заставила этого человека утопить собственного зятя. Разве этого недостаточно?
Где-то был припрятан мешочек с ее серебром, но Донмут большой, и кожаный кошель спрятать здесь несложно.
На сборе накануне Праздника урожая она вышла перед всеми, перед королем и архиепископом, перед представителями Донмута и Иллингхэма, перед всеми этими мужчинами с суровыми лицами и впервые поймала себя на том, что ей все равно, что скажут о ней люди. Она сообщила об убийстве своего дяди и о том, как был утоплен Хирел, и спокойно восприняла последовавшие за этим возгласы потрясенных услышанным людей и тихие слова скорби и одобрения, когда те, кто знал Ингельда с детства, останавливали ее, чтобы выразить свое сочувствие. Никогда еще имя аббата Донмута не произносилось с таким уважением. У нее состоялась короткая встреча с королем в его роскошном шатре; архиепископ с худым вытянутым лицом стоял рядом. Она смотрела на них, понимая, что ее благополучие находится в их руках, и бормотала слова признательности. Несмотря на происшедшее, Донмут продолжал, как и положено, платить дань королю и десятину Церкви. Они отпустили ее, благословив, но она понимала, что, не имея такого влияния, как Радмер и Ингельд, вряд ли удержит Донмут. Они не заберут его у нее сейчас – случись такое, это выглядело бы как наказание, а она не сделала ничего дурного.
Однако это, скорее всего, лишь вопрос времени.
Люди смотрели на нее искоса, с любопытством, а по их глазам было видно, что они что-то просчитывают.
