Элфрун сразу подумала о кладовой. Ароматный эль. Густая сладкая медовуха. Заморское, южное вино. Не имело особого значения, какой из бочонков лорда они открыли. Любой крепкий напиток сразу ударил бы в голову голодному парню, привыкшему лишь к слабенькому пиву.
Разве мог парень, чья жизнь была предопределена с первого его вдоха, отказаться от такого приключения?
Фредегар открыл свой ящичек и вынул оттуда два небольших флакона. Элфрун снова повернулась к нему и стала следить за ловкими расчетливыми движениями священника.
– Вы совершаете для него последний ритуал, – внезапно догадалась она.
– Ритуалы для больных и умирающих имеют много общего, – бесстрастно отозвался он.
– Так вы думаете, что сможете спасти его, отче?
Он снова проигнорировал ее вопрос и вернулся к молитвам – торопливо произносимые фразы на латыни едва можно было разобрать.
– Отец?
Элфрун пыталась дышать ровно. Ожоги были глубокими, да, но их можно было залечить. Один глаз он потеряет, мышцы и сухожилия на правой руке, похоже, сгорели, но у Кудды все же был шанс выжить. Она зажжет свечу. Нет, три свечи. Из пчелиного воска. Святому Иоанну за излечение ожогов, святой Агате, святой Луции… Луция помогает при болезнях глаз.
– Нож готов, отец. – Вернувшийся Кутред стал говорить намного почтительнее. – Но зачем он вам понадобился?
Элфрун тоже была озадачена. Это была не какая-то раздутая от гноя рана или фурункул, который нужно вскрыть. Она подумала о том, какой уход может понадобиться этому парню, и складки на лбу вдруг расправились. Ну конечно! Они должны разрезать и снять его одежду. Невозможно приложить бальзам к этому месиву, к изуродованной коже, пока глубоко в теле находятся куски обуглившейся ткани и кусочки древесного угля.
Снаружи послышались голоса и грохот повозки. Подхваченная волной испытываемого ею облегчения, Элфрун выскочила из кузницы и завернула за угол, зная, что там дорога была достаточно твердой для проезда повозки.
– Бабушка! – Ну наконец-то!
Погонщик уже помогал пожилой леди перебраться через борт телеги; он легко подхватил ее, словно она весила не больше мешка с шерстью, и аккуратно опустил на влажную траву. За нею из повозки выбралась девочка, Винн, по-прежнему бледная как смерть. За телегой, прихрамывая, щипала травку любимая серая кобыла Ингельда, Буря.
– Винн сказала, что он обгорел.
Элфрун кивнула.
– Сильно? Можешь не говорить: я все вижу по твоему лицу.
– Ваша корзинка, леди. – Рядом стояла Винн, лицо ее было напряженным.
– Неси ее, девочка, помоги мне. Что-то у меня сегодня утром ноги не гнутся, совсем как деревянные.
Утренний туман прорезал еще один страшный крик. Все на миг замерли. Элфрун взглянула в глаза Абархильд и бегом бросилась обратно в кузницу.
– Моя бабушка уже здесь…
Оба мужчины склонились над мальчиком. Кузнец сидел на полу, скрестив ноги. Он держал голову сына на своих мускулистых руках – очевидно, поэтому Кудда и закричал. Фредегар стоял на коленях. Свет от горна подсвечивал их фигуры снизу. Элфрун видела только необожженную сторону лица Кудды. Он выглядел совсем юным – белокурые вьющиеся волосы, по-мальчишески гладкий подбородок. Не в силах пошевелиться, Элфрун широко открытыми глазами смотрела, как Фредегар поднял руку, в которой сверкнуло лезвие только что заточенного ножа. Чуть склонив голову набок, он замер в таком положении, рассматривая нетронутую кожу на открытом горле мальчика, натянутые сухожилия, его адамово яблоко, зияющие черные дыры выше ключиц, у основания шеи. А затем, как будто небрежным движением, он резко опустил руку и воткнул свой нож.
Шатаясь, Элфрун прошла мимо своей бабушки, даже не задержавшись, чтобы ответить на вопросы встревоженной старой леди, ограничившись лишь жестами; все это время застывшее от ужаса лицо ее напоминало маску, слишком жесткую, чтобы можно было заплакать.
Но теперь слезы потекли ручьями. Ничего не видя перед собой, она направилась к реке, а затем пошла вдоль берега на восток, туда, где вода отступала во время отлива, становясь то соленой, то пресной. Насколько далеко она зашла, Элфрун поняла, только когда споткнулась возле ручья, стекавшего с летних пастбищ и отмечавшего собой границу между землями поместья и монастыря. Ей хотелось побыть одной, и для этого это место было ничем не хуже других; здесь можно было спуститься к берегу, где предательская, поросшая камышом болотистая почва сменялась дюнами и узкая река расширялась, образуя эстуарий, дальше сливавшийся с морем. Ручей, попав на песчаную низину, растекался и впитывался в песок, так и не достигнув соленых вод.
