Дочь Волка полностью

Прекрасная. Это слово свило себе гнездо где-то у нее в груди, оно было теплым и милым, как лисенок, свернувшийся в клубочек в своей выложенной сухими листьями норе. Всю эту неделю, пропитанную кровью и заполненную тяжким трудом, от которого ломило спину, она помнила о нем и порой ловила себя на том, что рассеяна и делает паузы в работе, и тогда уголки ее губ сами собой ползут вверх, как бы отвечая на засевшую в памяти улыбку Финна; причем улыбка эта сохранилась не в виде картинки, а как сильное убаюкивающее ощущение, наводившее на мысль о меде и вялых, перегруженных нектаром пчелах. И о сладком запахе цветущей таволги, уже полузабытом после того грустного праздника – Дня Всех Святых.

Прекрасная. Она посмотрела в зеркало и, увидев свое нахмуренное лицо, пожала плечами и перевернула зеркало, чтобы еще раз рассмотреть его узорчатую сторону. Вот это была настоящая красота – если ему так уж хочется красоты. Ее взгляд плясал по тонким линиям, изящным изгибам и завиткам, начертанным давно почившим мастером, который, должно быть, знал, что имел в виду Господь, когда планировал создать этот постоянно меняющийся мир. Этот бесконечный узор напоминал ей то водовороты реки в том месте, где она вырывается на отмель, то небо, когда хрупкие облака рвутся в клочья высокими ветрами, предвещая бурю.

Фредегар сказал, что завтра будут отправлять еще одну мессу, поминая усопших верующих – как тех, кого они постоянно поминают, так и тех, чьих имен не помнит уже никто. Эта месса во спасение всех душ, которую уже начали совершать во всех церквах Франкии, была для них делом новым. Он сказал, что это один из многих важных моментов, в которых церкви Нортумбрии несведущи; при этом ноздри его брезгливо сжались, как будто от дурного запаха.

Забытые души. В сумерках у отступившего в отливе моря они казались осязаемыми, словно тонкая пелена моросящего дождя была шторой, отделяющей этот мир от мира потустороннего. Возможно, именно это и хотел передать рисунок на зеркале: все постоянно меняется, все, что ты любишь, в итоге уносит отлив, а наш прочный мир на поверку оказывается текучим, воздушным, мимолетным…

Зеркало в руке вдруг стало холодным, и неожиданно для себя она побоялась еще раз заглянуть в него, испугавшись того, что может там увидеть.

Финн не придет. Конечно не придет.

Уже почти стемнело, а она просто дура. Солнце, вероятно, село уже давно. И пронизывающий холод начал подступать к самому сердцу.

Сунув зеркало обратно в корзинку, Элфрун вышла на ровный серый песок и принялась яростно грести граблями. Сердцевидки плотным слоем прятались прямо под поверхностью, и она, отложив грабли в сторону и присев на корточки, начала обеими руками откапывать выпуклые раковины с заостренными краями и складывать их в корзину. Песок и ракушки еще больше ранили разъеденную кожу на ее пальцах, но эта боль сейчас была для нее желанным отвлечением.

После короткого приступа бешеной активности Элфрун почувствовала, что немного успокоилась, а также согрелась. Бока ее тростниковой корзинки надулись, но половину ее ноши составлял мокрый песок, и поэтому она решила сначала дойти до воды и промыть моллюсков, прежде чем нести их в женский дом. В животе у нее урчало, и время от времени она подумывала о том, чтобы открыть несколько раковин прямо здесь, но с ее маленьким ножом это было бы нелегкой задачей, и она понимала, что в этом случае внутри окажется масса осколков, о которые можно сломать зубы. Будет лучше, если она отнесет их домой, хорошенько промоет и приготовит на пару. В это время года было уже слишком поздно для дикого чеснока, хотя у них в кладовке могло остаться немного сушеного. Накануне Сетрит принесла с пастушьего хутора масло, предупредив, что это, видимо, будет уже последнее масло в этом году. Моллюски, масло и немного соли. У нее потекли слюнки.

Стоя на мелководье в подоткнутой юбке, она уже вся промокла – от дождя сверху и от морской воды снизу; красный плащ стал тянущей вниз ношей, тяжелой и грязной. Она теперь была даже рада, что он не пришел. Сегодня вечером никто бы не назвал ее прекрасной.

Финн. У него нет другого имени. Человек без роду и племени. Какой-то подозрительный бродяга, шатающийся по дорогам. Да какое ей дело до того, что он там сказал?

К глазам подступили горячие слезы, и ей пришлось присесть на корточки и подождать, пока чуть ослабнет железный обруч, стянувший ей ребра. Ноги вдруг окатила заблудившаяся волна, еще сильнее намочив юбку, но она этого почти не заметила. Как бы то ни было, намокнуть сильнее было уже невозможно.

А может быть, она пришла на песчаный берег слишком поздно? Она ушла, как только смогла покинуть женский дом, соблюдая приличия, но, возможно, солнце, невидимое из-за низкой облачности, село раньше, чем ей показалось. Финн мог прийти, увидеть, что берег пуст, и уйти как раз за несколько мгновений до того, как она поспешно спустилась с дюн.

Она закрыла глаза. Новая волна накатила на ее босые ноги.

– Леди?

Элфрун вскочила на ноги, подхватив корзинку и грабли.