И как далеко, по мнению Сетрит, он будет идти за ней? Хирел думал, что быстро найдет ее, ждущую его, замерзшую и раскаивающуюся, горящую желанием, чтобы он в очередной раз умолял ее вернуться домой. В голове вдруг мелькнула шальная мысль: а что, если вставить ей в нос кольцо и держать ее на привязи, как какого-то дикого зверя, чтобы заставить подчиняться его воле? Пожалуй, он бы испытывал при этом горькое удовлетворение.
Но с диким зверем дело обстояло намного проще.
Все, с него довольно! Он замерз, и его ждала постель. От этого места тропа уходила по песку в подлесок, и она могла прятаться где угодно. Пусть теперь сама играет в свои глупые игры. Хирел резко развернулся на месте и споткнулся. Серебряный пенни – он уже и забыл, что продолжал держать его в окоченевших пальцах, – вылетел и упал в густую поникшую траву.
Хирел смотрел в траву, не веря своим глазам. Монету было не найти в лунном свете, от которого все вокруг серебрилось. Но это не остановило его, и он, упав на колени, начал рыться в мертвой траве в поисках маленького чеканного диска из белого металла. Это было бесполезно, он понимал это и вскоре оставил свои попытки и сел на корточки.
Сверху на него насмешливо взирала луна.
И Хирел зарыдал.
Фредегар был в церкви один. В руках у него была метла, и он тщательно выметал из каждого уголка мусор и мелкие камешки, постоянно заносимые сюда ветром. Несмотря на его резкие замечания в адрес других служителей, в особенности двух мальчиков, двери все равно никогда не закрывались, и внутрь все время залетали птицы, пачкая алтарь.
Дверь и теперь была открыта, но только потому, что без проникавшего через нее света он не мог убирать в этой лачуге, которая в Донмуте служила Домом Господним. Он уже сгреб последний мусор прошедшего года, и теперь эта куча дожидалась за дверью, когда он вынесет ее на помойку. Очень подходящее занятие для Дня святой Луции, самого темного в году, хотя имя Луция означало как раз «свет». И возвращающееся к ним солнце теперь будет освещать чистую церковь, нравится это их аббату или нет.
Впрочем, при чем здесь нравится? Да Ингельд этого даже не заметит.
Он стиснул зубы, а руки еще крепче сжали древко метлы, словно это было его оружие. Фредегару стало тяжело дышать. Он знал, что причина того – его злость на Ингельда, этот источник темной энергии, на который он мог все списать, когда над ним вновь начинали смыкаться тени.
Но он также понимал, что это и грех, и опасность. Если слишком долго идти по этому пути, можно никогда уже не найти дорогу назад.
Он снова принялся мести, сосредоточившись на ритмичных протяжных движениях метлы, как будто каждое из них было строкой молитвы, и постепенно горячая тяжесть на сердце начала отступать. Этот грязный пол никогда не станет чистым по-настоящему, и в тростниковой кровле церкви, начиная с первых заморозков, полно мышей. Там же нашли себе пристанище и воробьи; вслушиваясь сейчас в их чириканье, он жалел, что жители Донмута и вполовину столько не поют в церкви, как это делают маленькие серо-коричневые пичуги. Фредегар перестал мести; при мысли об этой пернатой пастве в крытой тростником крыше и ее неумолчных песнопениях на лице его появилось некое подобие улыбки, несмотря на то что пичуги доставляли ему столько хлопот.
Но вскоре лицо его вновь стало мрачным.
Накануне, после ужина в зале монастыря, он предложил Ингельду заменить тростниковую кровлю, поскольку установилась хорошая погода.
– Вы только посмотрите на нее, отец настоятель! Провисла, местами почернела, обросла мхом! Да и воду пропускает.
Ингельд сказал, даже не повернувшись к нему лицом:
– Так распорядитесь, чтобы нарубили тростника.
– Я подумывал о дубовой дранке…
Большой зал в Донмуте, зал Радмера, был крыт досками. И там он ни разу не видел птиц, да и мышей тоже почти не было. Тот зал также был украшен красивыми резными панелями из дерева и другими элементами отделки тонкой работы.
– Только если вы сами за них заплатите. – Ингельд прошел мимо, чуть не касаясь его, и вышел во двор.
Ему заплатить за них? Единственное, что представляло какую-то ценность из его пожитков, были книги: Псалтырь, Евангелие, потрепанный пенитенциал…[42] Имел ли в виду аббат, что он должен продать их, чтобы заплатить за доски? Он уверен, что смог бы найти на них покупателя в Йорке, но почему он должен это делать? Они не были ему необходимы – записанное в них навсегда осталось в его сердце, – но он любил их. И когда он смотрел, как Ингельд проходит мимо, внутри у него поднималась волна холодной болезненной ярости.
Фредегар снова начал мести, короткими злыми рывками скобля утоптанную грязь. Земляной пол. Голая земля и тростниковая крыша в Доме Господнем. Собственное небольшое и уютное жилище Ингельда тоже было крыто тростником, но там хотя бы были деревянные полы… И вновь он заставил себя успокоиться. Не стоит со злости оставлять борозды на священном земляном полу.
