Но нет. Этот маленький костяной крестик явно был не от нее. Как и Абархильд, Элфрун, если бы захотела ему что-то подарить, сделала бы это открыто.
Кто-то другой оказался настолько внимателен, что сделал ему это небольшое подношение. Когда Фредегар вернулся в церковь и начал готовить алтарь к службе, в глазах его стояли слезы.
Элфрун задумчиво водила пальцем по изгибам и завиткам, выгравированным на бронзе. Финн не вернулся. Весь долгий День Всех Святых, весь следующий и еще несколько дней после этого она надеялась, что он может в любой момент войти через ворота к ним во двор.
С тех пор прошло уже несколько недель. Теперь, когда минуло и Рождество, и Сретение, она, как ни старалась, не могла вспомнить черты лица Финна, и это тревожило ее. Но у нее был верный способ вновь вызвать то незнакомое ей до этого ощущение тепла и света, какое возникало в его присутствии, – смотреться в зеркало. Картину, как золотились волоски на его руке, когда он накинул на нее свои ленты. Тепло его руки, прижимавшей ее пальцы к рукоятке зеркала. Она закрывала глаза и глубоко дышала, а по жилам растекались сладостные воспоминания, и она ощущала себя нежным цветком, благодарно раскрывающим свои лепестки навстречу щедрым лучам солнца.
Каким-то образом ей удалось всю зиму хранить это зеркальце в тайне ото всех. Она была уверена, что Винн никому о нем не расскажет, так что даже не заговаривала с ней об этом. Для нее огромным удовольствием было вынуть свое сокровище и рассматривать тонкий узор, тем более что происходило это редко и вызывало в ней чувство вины. Она не так много времени проводила за разглядыванием в нем своих собственных черт, смягченных и окрашенных в золотистый тон, выискивая то, что бродячий торговец назвал красотой.
Нет, по-настоящему в этом зеркале ее притягивала как раз обратная его сторона, эти гармоничные изогнутые линии, перетекавшие одна в другую без стыков и разрывов, без конца и без начала, и все так изящно, с выдерживанием идеальных пропорций. Чем дольше она созерцала этот рисунок, тем больше ей казалось, что в нем кроется какая-то тайна и что она сможет разгадать ее, если только у нее будет достаточно времени и хватит терпения для этого.
Господи, как же ей хотелось, чтобы Финн все-таки вернулся! Она мысленно постоянно беседовала с ним, рассказывала ему о вещах, которые не смогла бы доверить никому другому. О том, как она устала, как она все время занята и как ей скучно. Обо всех этих уловках Луды, расстраивавших ее, о том, как он разными словами повторяет ей по сути одно и то же – что ей не стоит поднимать шум по пустякам и что у него все под контролем. Фредегар учил ее читать и считать, но постигала она эти науки намного медленнее и с бóльшими затруднениями, чем ей хотелось бы. А Луда вел записи, применяя какую-то секретную формулу, которую он вывел для себя и которую она пока что не понимала.
Когда же она начинала расспрашивать его, стюард только пожимал плечами и говорил ей, что Радмер никогда не вникал в детали. «Ваш отец давал мне возможность выполнять свою работу». Далее следовал этот его подавляющий волю пристальный взгляд близко посаженных глаз. «И вам, леди, следует делать то же самое».
И когда Радмер вернется, он увидит, что здесь все в порядке.
Элфрун проводила слишком много времени, глядя на неприветливую, продуваемую всеми ветрами реку, на эстуарий, на море. И, по правде говоря, она уже точно не знала, кого высматривает там, отца или Финна. Последние несколько недель на улице было невероятно мокро, мрачно и грязно, и Элфрун понимала, что нужно быть полной дурой, чтобы надеяться, что раньше Пасхальной недели в их гавань заглянет какой-нибудь корабль или по дороге в Донмут придет одинокий путник.
Она тяжело вздохнула. Предстоял еще долгий Великий пост.
Внезапно раздался грохот, потом шум борьбы; Элфрун торопливо завернула зеркало в лоскут льняной ткани и спрятала его на дно своего сундука. Отодвинув сундук к стенке, она вскочила на ноги, покрасневшая и смущенная.
– Что? Я нужна?
На пороге стояла Сетрит и энергично жестикулировала.
– Ты что, ослепла?
Элфрун не заметила козу, которая вошла в дом и теперь с любопытством обнюхивала почти законченный кусок муаровой ткани на ткацком станке. Вдвоем они быстро выгнали козу, и Элфрун заперла за ней дверь на щеколду. Видела ли Сетрит ее зеркало? Точно не видела – Элфрун сидела спиной к двери; а если бы девушка и заметила что-то необычное, то наверняка спросила бы, что это такое.
Ничего плохого она не делала, конечно же, ничего плохого в этом не было. Но, несмотря на это, она все равно не хотела ни с кем делиться своей тайной. Тем более с Сетрит. И вообще, что она здесь делает?
