– Буря? – Ингельд резко остановился. – В своей конюшне, у нее твердая опухоль на скакательном суставе. Я подумал, что ей нужно как следует отдохнуть. Надеюсь, что Атульф присмотрит за ней. А тебе какое дело?
– Вы загнали ее?
На губах Ингельда застыла улыбка.
– Занимайся своими соколами и собаками, егерь. Я знаю, что делаю.
– А я слышал как раз обратное.
Ингельд помолчал.
– Мы сейчас еще говорим о Буре? Или разговор уже зашел о другом?
– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю.
Ингельд все еще продолжал улыбаться.
– Она очаровательна, верно?
Они впились взглядами друг в друга. Видиа закусил губу. Желание применить силу было очень велико, и рука сама дернулась к рукоятке ножа на поясе.
– Ну же, давай! – Ингельд развел руками. – Что тебя останавливает? Я не вооружен. Делай так, как подсказывает тебе твоя совесть.
Видиа отдернул руку от гладкой деревянной рукоятки ножа, как будто обжегся.
– Не искушайте меня.
– Для человека, который ни на что не претендует, ты слишком уж вспыльчивый. – Ингельд по-прежнему улыбался, но глаза его прищурились. – В прошлом году я спас тебе жизнь, тебе не мешало бы помнить об этом. Если ты уже сказал все, что собирался, тогда я, пожалуй, пойду своей дорогой. – Он развернулся к нему спиной и пошел напрямик по склону холма в сторону монастыря.
Глядя на темно-синюю фигуру, быстро движущуюся среди деревьев, Видиа слышал, как Ингельд снова начал беззаботно насвистывать.
Один бросок. Всего один…
Несмотря на огромный шрам на ребрах, он по-прежнему мог метать нож с большой силой и точностью. С порочным удовольствием он представил себе, как острый нож, вращаясь, летит в воздухе и впивается аббату точно между лопаток; Ингельд сдавленно охает, руки его разлетаются в стороны, он шатается, опускается на колени и падает лицом вниз.
Картина, промелькнувшая перед его глазами, была такой явственной и правдоподобной, что он был потрясен, осознав, что Ингельд по-прежнему идет себе вниз по склону холма.
Да, Ингельд тогда отогнал вепря. Видиа был в долгу перед ним, и от этого просто так не отмахнешься.
Долг?
Но сначала он оттолкнул Ингельда, стоявшего на пути у вепря, сначала он спас его. А теперь Ингельд увел его девушку.
Так что это Донмут в долгу перед ним, и никак иначе. Донмут задолжал ему немало, а больше всего – Ингельд.
Видиа наблюдал за этим крепким и уверенно шагающим мужчиной, пока тот не скрылся из виду. Он никогда не нападал на человека со спины и без предупреждения, но сожалел, что он такой щепетильный.
Возможно, в следующий раз это сделает за него дикий вепрь.
Крохотная корзинка со сложенным листом белокопытника внутри. Человек менее наблюдательный, чем Фредегар, мог просто не обратить на нее внимания или не заметить. Священник посмотрел по сторонам, но в этот ранний час церковный двор казался совершенно пустынным – как и всегда, когда появлялись подобные подарки.
Этот был уже пятым. Сначала был тот маленький костяной крестик. Потом, промозглым утром, как раз перед Великим постом, он обнаружил два яйца в гнездышке из овечьей шерсти; они были небольшие и испачканные, но казались такими вкусными после недоедания в течение всех долгих зимних месяцев. Еще через несколько недель, ранним воскресным утром, он увидел зайца; на сломанной шее все еще болтался обрывок поймавшего его силка. Дар от человека, который знал, что в день Господень, воскресенье, допускается послабление поста? Последним был венок из весенних полевых цветов; плотно сплетенные маргаритки с длинными стебельками, перемежавшиеся лютиками и колокольчиками, уже успели привянуть ко времени, когда он их обнаружил. Все, кроме зайца, было красиво оформлено, и сегодняшний маленький подарок не был исключением. Фредегар выдернул колючку, скреплявшую края листа, и нашел внутри не менее двух дюжин блестящих ягод лесной земляники. Найти столько идеально спелых ягод в это время года было, безусловно, нелегко, и Фредегар в очередной раз был глубоко тронут такой заботой. Он приблизил корзинку к носу и с удовольствием вдохнул аромат лета.
Кто-то хотел сделать ему приятное. К подобному он не привык и оттого чувствовал себя неловко.
Прошло уже почти полгода с тех пор, как все это началось, а он ни на шаг не приблизился к тому, чтобы узнать имя своего благодетеля, хотя во время мирских и церковных праздников внимательно вглядывался в лица жителей Донмута. Может быть, какая-то незамужняя девушка воспылала недозволенной и нежелательной страстью к священнику с болезненным землистым лицом? Или же кто-то из флегматичных крестьян скрывает позорный грех, который будет однажды открыт на исповеди, а эти подарки он делает в надежде на более легкую епитимью?
