В этот грунт Кален и упал. На сей раз — лицом. Мягко, конечно, но обидно. Он никак не мог взять в толк, зачем хозяйка приказала обучать его премудростям верховой езды. И бедный Зарий весь извелся, хоть и виду не подает. Выискался ученик на его седую голову, нечего сказать. Хозяйка пригрозила через неделю лично проверить успехи нового помощника повара. Хозяйки Кален боялся еще больше, чем серой кобылы, поэтому из двух зол предпочел выбрать меньшее.
— Экий ты все-таки дурень, — Зарий не кричал и разъяснял все понятно. За это Калену и нравился. — Не на бревне, чай, упражняешься! А животика эта особливая, мирная, но малясь с придурью. Ты ж как разумеешь: едешь и ждешь, что она тормознет сейчас, а кобыла, чуя такой настрой, не преминет им-то и воспользоваться. Умная она — диво. Ажно страшно — разве что только мысли не читает.
Кален поднялся. Стряхнул с волос навозные опилки, сплюнул — и в рот набились. Неторопливо двинулся ловить Мелиссу, делая вид, что направляется вовсе не к ней.
Но кобылка и не думала убегать. В очередной раз полез в седло, думая, что Захар раздухарился не на шутку. Как начнет философствовать — не остановишь. А тот продолжал:
— В седле держишься — будто на кол тебя посадили! Думаешь шо, приятна кобыле спина твоя деревянная? Спина лошадиная ласку любит. Да обращение бережное. А не чтоб всякие дурни по ней задами каменными елозили. Помнится, божиня Воды Пречистой, когда мужа себе выбирала, так баяла: замуж за того пойду, кто подскажет как уважение моей кобылицы огненной заслужить. Да сделать так, чтобы только одну меня она слушалась. Одни советовал: «Бей ее кнутом — слушать будет». «Боятся, но не уважать, — ответствовала божиня, — не пойду за тебя замуж». «Подкорми ее сахаром да хрусткими соляными сухариками, — советовал второй». «Разбалуется, но слушать не будет, — снова молвила божиня, — не пойду за тебя замуж». Долго она мужа выбирала, все были не те советы и наставления. Наконец, посол прибыл иноземный. В шутку и у него спросили, а он ответил: «Рай есть на спине у лошади». А по вере иноземной рай — обитель душ праведных, самых верных и честных. А значится, спина-то у лошадей — священное место, почитай. Беречь и лелеять его надобно. И потому верхом ездить — это тебе не картошку полоть, тут умение надобно, которое у иноземцев искусством зовется. Так и молвил посол — «искусство верховой езды». Последовала совету божиня. Кратка и послушна стала ее кобылица огненная. Хоть сродственники и против были, а вышла божиня за посла иноземного. Да и удался их брак — в любви и согласии жили не тужили.
Занятно рассказывал Захар. Кален заслушался. Расслабился, перестал думать и напрягаться, готовясь к следующей остановке. И — чудо! Кобылка и впрямь пошла увереннее. Даже в галоп поднялась с охотой. Правда, хватило Калена на два круга — как подумал про спину, так снова она у него деревянная сделалась.
— Бестолочь! — Конюх не кричал, но голос его, от природы звонкий, было слышно из любого места плаца. — Ты на качелях-то в детстве качался? Раскачивать умеешь?
Качался. И раскачивать сам научился. Интересно только, причем тут качели…
— Так от на галопе, чтоб задом о седло не биться, раскачиваться надобно, качели те самые представляя, — поучал Зарий. — Да, не ленись, не ленись, Кален, Засуха тебе в задницу!
Заучив его таким образом, задергав себя и уморив Мелиссу, конюх смилостивился. Махнул рукой — цди, мол, на конюшню. Только Кален знал, что и там после занятия дел будет по горло: расседлать, растереть, накрыть попоной, задать сена, выждать, напоить…
Убрались они с плаца вовремя — повалил крупный мокрый снег.
Зима в этом году выдалась на редкость снежная. Унылая.
Зиму Гведолин не любила. Как можно ее любить, когда зимы здесь, на севере, студеные, и почти все зимнее время она проводила в стенах работного дома. На улицу выходила редко. Потому что не было у нее ни шерстяной шапки, ни полушубка, ни сапог на меху. А в ее драном плаще — холодно. И башмаки, разве рассчитаны они на мороз?
Тоскливые дни потянулись. Работа выматывала. Заболевших было много, а тетка Роуз все твердила одно — лечи. Конечно, Гведолин и сама лечить была рада, да где ж справедливость, если ее и от прялки ненавистной никто не освободил?
А потом зима долго не хотела отступать…
Весна уже давно должна была вступить в свои права. А Терри словно бы и забыл про побег. И Гведолин не расспрашивала. Ей хватало и того, что как только она заговаривала о его семье или невесте, глаза у Терри становились темными, злыми. Он замыкался в себе, и после из него невозможно было вытянуть ни слова.
Зато этой зимой у них появилась одна тайна на двоих — библиотека. Про то, что скопление книг называется библиотекой, разумеется, рассказал Терри. Гведолин решилась привести его на чердак однажды рано утром, пока весь работный дом пребывал в дремотном оцепенении. Наверное, по достоинству оценить ее находку мог только такой прилежный ученик, как он. Она не ошиблась — при виде библиотечного «богатства» глаза Терри в изумлении расширились и он, казалось, позабыл обо всем на свете.