Льена исправно приводили к ней в комнату каждое утро. Вместе с ним приносили игрушки. И оставляли. Мальчишка возился на полу, пыхтел себе под нос, пытаясь открутить лапу плюшевому медведю. Деревянную машинку на колесиках он разломан мигом, а медведь трещал по швам, но еще держался.
Когда игрушки надоедали, маленький зверек принимался за изучение обстановки. Все нижние ящики комода и секретера были обследованы им вдоль и поперек. Рассмотрев чужие вещи, он всегда убирал их обратно, что было невероятно странно для его возраста. Словно кто-то учил его как можно делать, и как нельзя.
Роанна обычно сидела возле окна и буравила пространство стеклянным немигающим взглядом. Ей было трудно сфокусироваться на чем-то одном или рассмотреть интересный предмет. Вещи вообще стали ужасно скучными.
Мальчишка играл один. Пару раз подходил и заглядывал в серые бездонные глаза страной замершей девочки, но, не находя там ничего любопытного, быстро утрачивал к ней интерес. Возможно, он и ее считал предметом обстановки. Вроде стола или стула.
Слуги уносили его только поесть. А после еды, по всей видимости, высаживали на горшок. Он никогда не пачкал штаны. Это тоже было совершенно нехарактерно для его возраста. Как и то, что мальчишка не говорил. Даже не лепетал. Не произносил ни единого звука, что пугало бабку едва ли не больше, чем само состояние Роанны.
С самых похорон Роанна не выходила из дома самостоятельно. На прогулку ее приходилось выводить, словно собачку на поводке. Этим занималась одна из бабкиных горничных, потому что самой бабке было некогда. Впрочем, как и всегда.
Но с тех пор, как к Роанне стали приводить маленького зверька, принудительные прогулки прекратились. Около недели они безвылазно просидели дома.
А про Роанну, казалось, и вовсе все забыли. Проносили еду, чистое белье, наполняли ванну. И только.
Впервые за все это время она ощутила некое подобие свободы и втайне скупо порадовалась про себя, хотя внешне не подала и виду, будто ей интересны подобные перемены.
Маленький зверек не убегал. Мальчик, облазивший весь дом и приводивший в ужас любого, кому поручалось за ним следить, тихо играл в ее комнате на втором этаже, ни разу не попытавшись толкнуть никем незапертую дверь.
Так прошла еще одна неделя. И утро каждого нового дня начиналось одинаково. До тех пор, пока мальчишка не обнаружил бабочку.
Она была шоколадная с павлиньими переливающимися глазками на крыльях. Ранняя — весна только вступала в силу, — и от этого немного сонная. Бабочка сидела на самом краешке карниза, наслаждаясь солнцем и явно не торопясь улетать. За ней было удобно наблюдать через распахнутое настежь окно.
Мальчишка бабочкой заинтересовался. Залюбовался. Стараясь не дышать, он подтащил табуретку, пыхтя при этом от натуги. Табуретка лязгала по полу ножками, издавая отвратительный звук. Но бабочку это не смутило. Затаив дыхание, медленно двигаясь, чтобы не спугнуть ее, мальчишка влез на табурет и высунулся из окна. Бабочка лениво расправила крылья, греясь на солнце, и давая рассмотреть себя со всех сторон. Чем мальчишка и занимался, стоя на табуретке и бессознательно раскачивая ее.
Раскачивание, естественно, привело к плачевному результату: табуретка покачнулась, отъехала в сторону и резко завалилась вниз. Маленький зверек попытался удержать равновесие. Но, поскольку оконный проем был низок, и табуретка оказалась с ним почти вровень, мальчишка не соскользнул на пол, а упал животом на подоконник, отчаянно цепляясь за него руками, чтобы не выпасть вниз.
Позже Роанна так и не смогла понять, зачем она сделала два молниеносных шага к окну, схватила мальчишку за шкирку и втащила в комнату.
После этого случая, она стала за ним следить. Вот он раскачивает дверцу шифоньера — не слетит ли та с петель, не придавит ли? Вот он выдвигает ящики секретера — как бы не прищемил себе пальцы. Вот он спотыкается о своего неловко раскорячившегося медведя — как бы не упал, не поставил шишку или, не приведи Вода, не разбил себе лоб.
А спустя несколько дней, когда мальчишка толкнул незапертую дверь и вышел из комнаты, Роанна, не раздумывая, отправилась за ним…
— Жалко банку, красивая была. И полезная, — расстроенно произнес Льен, сметая осколки метлой из березовых прутьев.
— Жалко, — подтвердила Роанна, — к тому же, это была самая вместительная банка.
— А если бы она тебе на голову упала? — вдруг принялся ворчать ее маленький братишка, становясь, сам того не замечая, удивительно похожим на бабку, когда ее одолевали приступы нравоучения. — И о чем ты только думаешь, Рон?
Она помолчала, водя пальцем по древесному узору стола, затем ответила нехотя:
— О дознавателе.
Льен застыл.
— О чем? To есть, о ком?
Метла и совок с осколками остались на полу. Льен подошел к Роанне, сел напротив, упер локти в стол и положив подбородок на ладони. Уставился на нее, потребовал:
— Рассказывай.