Дочери человеческие полностью

Мария берет корзину и выходит, сопровождаемая взглядами князя и щеголеватого румына.

Так вот где она слышала о капле росы, о красоте окружающего мира! И почему ей вспоминается только прошлое, почему она не думает о первых шагах своего ребенка? Они ведь будут. Они должны быть — первые неуверенные шаги и след от них…

Она кладет руки на живот, слегка приподнимает одеяло, чтоб не давило.

Ей трудно дышать. Жарко… Жарко! Такое тяжелое одеяло… И эти вздохи и гул моря, они будоражат мысль, от них так неспокойно.

Мария ищет глазами людей, приютивших ее. Здесь они, здесь, сидят за столом, перед ними миска с картофелем. Горячий картофель, от которого идет пар. Вот они — дед Степан, и бабушка Невена, и Алена. Они едят, поэтому не слышно их голосов, а Мария испугалась, что их не было вовсе, что померещились они ей в бреду. Она все еще не может отделить прошлое от настоящего. Прошлое даже ближе, яснее, ярче. А будущего и вовсе нет… Нет даже первых шажков ребенка, она их не видит, не слышит. Топ-топ… Топ-топ… А голос? Его крик? Она сперва услышит его крик. Так говорил Георг. «Он закричит… Все мы рождаемся с криком. Ты услышишь его. Ты должна выжить, чтобы услышать крик нашего ребенка. Потом ты будешь петь ему песенку: «Ладушки, ладушки…» Ты знаешь эту песенку? Нет, ты, пожалуй, не знаешь, бабушка пела тебе молдавские колыбельные. Но я научу тебя, моя мать пела эту песенку…» Тук-тук… Как похоже на стук в дверь. Нет, это стучит ее сердце. Тук-тук… Кто там?

— Войдите!

Странно, почему в проеме дверей стоит этот румын? Мирча Витязу, опять он! Мария кричит, потому, что очень боится его. «Начинается… Кажись, что так». Кто это говорит? Кто узнал, что с этого все и началось? Все страшное началось с этого стука в дверь.

Агнесса спрашивает:

— Чего ты испугалась? Это Мирча Витязу, врач.

«Акушерку бы… Да где ее теперь найдешь?» Разве он акушерка? Кто-то гладит ее по голове, и она отбивается, она не хочет, чтобы к ней прикасались руки Витязу. Он берет ее за подбородок, и Мария отскакивает, прячется за Агнессу.

— Чем вы ее так напугали, Мирча? — спрашивает Агнесса.

— Ваш отец, княжна, назвал ее зверенышем. Он находит в ней гармонию совершенства. Это правда, что она полукровка?

— Какое это имеет значение?

Витязу молчит, разглядывая теперь уже не Марию, а саму Агнессу.

Агнесса сидит на пуфике у туалетного столика, спиной к зеркалу, ее халат распахнут, видна обнаженная выше колена нога.

— О чем же вы говорили с моим отцом? — интересуется Агнесса.

— С вашего позволения, — говорит он и вытаскивает кожаный портсигар. — С князем мы говорили о смысле жизни.

— Вот как? И нашли вы этот смысл?

— Безусловно. Но каждый из нас — свой.

— Можно, я пойду? — говорит Мария, обращаясь к Агнессе.

Но ей отвечает Витязу.

— Ты так спешишь? Я бы все-таки хотел выяснить…

Но Агнесса перебивает его:

— О чем же еще вы говорили с папой?

— О, с князем всегда говорить интересно и поучительно, — он выпускает струю дыма, — немного поговорили о России, о войне…

— О России… — Агнесса обхватывает колени руками, щурится, словно вглядываясь в далекую страну, которой она никогда не видела, но слышала о ней каждый день. — И ему не надоело?

— Отчего же? — Витязу усмехается, переводит взгляд пристальных выпуклых глаз с Агнессы на Марию. — Это его родина. И ваша…

— Моя? — Агнесса смеется. — Я родилась в Париже.

— Но ваша кровь… Вы же русская княжна.

— Это только титул, единственное, что осталось.

— Княжеский титул немалое достояние.

— Вы ошибаетесь, — возражает Агнесса, растягивая слова, — всего только оправа.

— Любая женщина мечтает о такой оправе.