Сама Онирис аккуратно сворачивала одежду и укладывала в очередной сундук. Эллейв, уже без плаща и шляпы, стояла в дверях комнаты и улыбалась ей, ждала, когда та обернётся и увидит её. И Онирис увидела, застыла на мгновение, а потом рассыпала серебряные бубенцы своего чудесного смеха. Её нежные руки сладостным кольцом обвились вокруг шеи Эллейв, тёплая ладошка легла на голову. Внутри всё страстно ёкало от этого мягкого прикосновения, становилось чувственно-горячо и щемяще-сладко. Не слиться с ней губами было невозможно, и руки Эллейв обвили её тонкий стан, прижали. Хрупкая девочка с огромным, как непобедимая горячая звезда, удивительным сердцем... Очень уязвимым сердечком, которое берёт себе и пропускает через себя чужую боль — так сказала эта жрица, матушка Аинге. А ведь она права.
Самая родная, самая любимая на свете девочка, сберечь которую волк был обязан.
— Сладкая моя, — шепнули его губы, окутывая ласкающим теплом поцелуя раскрывшиеся губки Онирис.
Та прильнула, прижалась всем телом — стройным, красивым, точёным, лёгоньким, как цветок. Волк соразмерял свою силу, чтобы его не сломать ненасытными, слишком жадными объятиями. Хотелось вжать её в себя, поглотить в себя, окутать собой и беречь, защищать.
— Ну что, много ещё вещей осталось? — с усмешкой спросила Эллейв, держа жену в нежном и бережном кольце объятий, скользя ладонями по её пояснице.
— Я решила всё не брать, только самое нужное, — сказала Онирис, обводя пальцем овал лица Эллейв и исследуя гладкость её выбритых щёк.
— И правильно, а то наш корабль может не вынести перегруза и пойти ко дну, — пошутила Эллейв.
Впереди маячило самое тяжёлое, и они одновременно смолкли, думая об одном и том же. Брови Эллейв снова посуровели, рот горьковато сжался.
— Ниэльм от меня прячется, — сказала она. — Но я пойму, если он не выйдет попрощаться. Потому что это невыносимо.
— Мы с Одгунд его вчера полночи успокаивали, — вздохнула Онирис, погрустнев. — Скажи, родная, ты сможешь как-то... ну, продвинуться по службе? Чтобы тебе снова разрешили заходить в Ингильтвену? Просто сама мысль о том, что вы больше не увидитесь, убивает.
— Трудно сказать, радость моя. — Эллейв нежно пощекотала ей подбородок, ущипнула розовые мочки ушек. — Я сама пока ничего не знаю — что там будет, как будет... Буду служить, а там разберёмся по ходу дела. Разумеется, я не собираюсь сидеть на заднице ровно, буду шевелиться, искать возможности... Поживём — увидим. Что-нибудь обязательно придумаем.
— Государыня и госпожа Розгард намекнули, что тоже будут думать на эту тему, — сказала Онирис. — Государыня — просто чудесная, такая добрая и внимательная! Так тепло отнеслась ко мне...
— Ну, значит, тогда всё точно будет хорошо. Выше носик! — И Эллейв приподняла лицо Онирис за подбородок.
Наконец все вещи были уложены и погружены на повозку. На корабль следовало прибывать не позднее, чем за два часа до отплытия, времени оставалось совсем немного. Онирис пыталась сдерживать слёзы, сжимая дрожащие губы, но у неё плохо получалось. Обнимаясь с батюшкой Тирлейфом, она разрыдалась, а потом продолжила плакать на груди госпожи Розгард.
— Мы будем видеться... Мы обязательно ещё увидимся, — бормотала она, обнимая родных.
Матушка Темань выкинула фортель — закрылась в своём кабинете и не хотела выходить. Онирис умоляла под дверью:
— Матушка, ну зачем ты так? Неужели ты меня даже не обнимешь на прощание?
Из-за двери послышался рыдающий голос родительницы:
— Молю, не терзай меня! Я не могу! Езжай!
Онирис закрыла лицо ладонями и прислонилась спиной к закрытой двери. Эллейв обняла её за плечи, прижалась губами к её виску. Та уткнулась в плечо и тихо всхлипывала, а потом повернула заплаканное лицо к двери и громко произнесла:
— Матушка, я уезжаю без гнева и зла на сердце! Не терзайся! Я люблю тебя и прощаю.
Из кабинета донёсся взрыв рыданий, и Онирис снова приникла к двери, принялась стучаться:
— Матушка, открой, умоляю! Позволь тебя обнять!
— Езжай!!! — прорычал из кабинета неузнаваемый рыдающий голос. — Не рви мне душу на части!
Эллейв, нежно обнимая супругу, увела её от двери. Осталось только проститься с Ниэльмом, и это было самым тяжёлым. Мальчик с утра не показывался, прятался где-то; Онирис с Эллейв не нашли его ни в детской, ни в библиотеке, а потом вместе с удивлённым и обеспокоенным батюшкой Тирлейфом обошли весь дом. Нигде Ниэльма не было.
— Кажется, я догадываюсь, где он может быть, — проронила Эллейв.
В вечнозелёных кустах, где Ниэльм прятал в тайнике свои сокровища, его тоже не оказалось.
— Да где же он? — недоумевали все.
А Ниэльм обнаружился в повозке — одетый и с узелком самых нужных вещей. На коленях он держал деревянный парусник — подарок Эллейв.
— Я еду с вами, — заявил он, блестя глазами.
На его лице были следы обильных слёз. Эллейв протянула к нему руки, и он влетел в её объятия, повис на ней, обхватив руками и ногами.
— Ах ты, дружище мой... Родной ты мой, — глухо от кома в горле приговаривала Эллейв, поглаживая его по спине.
