Рука Йеанн скользнула вокруг талии Онирис, а глаза оказались совсем близко — обжигающие, окутывающие наглыми мурашками. Онирис рванулась было, но вдруг поняла, что не может пошевелиться. Её сковало оцепенение, и она даже не могла отпрянуть, отодвинуться от горячего, нахально щекочущего дыхания, которое обдавало ей щёку и губы. Вторая рука легла ей на поясницу, и Онирис оказалась прижата к Йеанн так, что до поцелуя оставалось всего ничего... Но та не целовала, только окутывала этим возмутительным дыханием, развязно ласкающим не только кожу, но и пробирающимся шаловливыми змейками внутрь, к сердцу.
«Ты ещё лучше, чем на том портрете, — обвивались вокруг неё сдавливающие кольца этого дыхания. — И будет очень, очень жаль, если такая красота погибнет! Увы, чудесная моя госпожа Онирис, тебе грозит смертельная опасность... Я некоторым образом могу видеть будущее, и когда я взглянула на твоё изображение, в голове у меня вспыхнули весьма неутешительные картины. Я не могу сейчас точно сказать, когда это случится, но опасность эта связана с морем. Я бы хотела предостеречь тебя от совершения морских путешествий, но вижу я также и то, что ты меня не послушаешь... Важность этого путешествия перевесит для тебя возможную опасность, и ты рискнёшь своей драгоценной жизнью. Ты не сможешь по-другому».
«Я... Я не верю тебе», — еле шевеля оцепеневшими губами, пробормотала Онирис.
«Вот-вот, и это тоже, — невесело покачала головой Йеанн. — Ты мне не веришь, а зря. Увы, тогда мне останется только одно... — Её глаза, близкие и нахальные, замерцали горьковато и печально, с какой-то роковой и жутковатой, немного безумной провидческой искоркой в глубине пристальных, дышащих жаром зрачков. — Оказаться в то время и в том месте, где тебя настигнет опасность, и спасти тебя. Но, спасая твою жизнь, я потеряю свою, это я тоже вижу. Мне бы, конечно, хотелось ещё пожить... А кому бы не хотелось? Но вот в чём штука, прекрасная Онирис... Если я позволю тебе погибнуть, моя дальнейшая жизнь не будет стоить и ломаного гроша. — Горячее дыхание обдало щёку Онирис, глаза с загнутыми лучиками ресниц прикрылись то ли устало, то ли горестно. — Вот я и думаю, вот и размышляю, прекрасная госпожа... Пожить мне ещё, но с сознанием того, что я не сделала ничего для спасения удивительной женщины, чьим именем назван корабль, или погибнуть, отдав свою жизнь за неё? Ты сама знаешь, каков конец морского разбойника... Петля. Бесславная смерть! И рано или поздно она ждёт меня. Но если есть возможность умереть иначе... Во имя прекрасной женщины... Может быть, стоит подумать над этим? Вот перед каким выбором я стою, чудесная госпожа Онирис. Вот потому-то я и вторглась в твой сон, уж прости, иначе я не могла. Мне нужно было увидеть ту, ради кого я, возможно, отдам концы... И понять, стоит оно того или нет. И вот ещё в чём дело... Ты можешь передумать отправляться в то плавание. Но если ты передумаешь, опасность не исчезнет совсем, она просто отодвинется в будущее. Она стоит у тебя в судьбе, но, возможно, некие силы посылают тебе меня... чтобы эту опасность убрать. И этим своим поступком загладить все мои прошлые дурные поступки. Вот какую задачку я решаю, дивная госпожа Онирис. Мне ещё надо подумать. Но эта встреча очень многое мне дала. А теперь я, с твоего позволения, откланяюсь, не смею долее тебе навязывать своё общество».
Она выпустила Онирис из сковывающих объятий, отступила на шаг, сняла шляпу, а потом и копна волнистых рыжих локонов сползла с неё. Вот почему никто не знал настоящего цвета её волос: под париком у неё оказался налысо выбритый череп. Отвесив шутовской поклон и сверкнув клыками в насмешливом оскале, она послала ошеломлённой Онирис воздушный поцелуй и исчезла — растаяла, как призрак.
Онирис очутилась в своей постели. Была ещё ночь, но она поднялась и устремилась в купальную комнату: хотелось смыть с себя ощущение этих беспардонных объятий. Они загрязняли её, оставили после себя какой-то неприятный, скользкий налёт, и Онирис намыливалась несколько раз, отмыла кожу просто до скрипа, пока не поняла, что омовением тела это чувство не прогнать, нужно было очищать душу. Она велела дому сменить постельное бельё: хотелось избавиться от всего, что напоминало об этом сне.
Наконец молитвой и единением с Источником ей удалось себя успокоить. Его тёплые лучи приглаживали взъерошенную душу, и она снова становилась чистым сосудом, наполненным этим чудотворным и могущественным светом. Все, кто близок ей и любим ею, могли брать из неё сколько угодно света, за себя она не тревожилась. Истощения она не испытывала никогда, Источник исправно наполнял её, а она возносила ему свою благодарность и любовь. А больше ничего он и не просил.
