К вечеру того же дня Темань слегла с сильнейшей и скоротечной, злокачественной формой озноба горя, которая и раньше встречалась очень редко, а теперь и вовсе считалась забытой... Увы, она и так была надломлена разлукой с дочерью, а сейчас ещё и подозрения в неверности на неё пали. Госпожа Розгард была не из тех, кто от ревности приходит в бешенство, крушит мебель и прибегает к насилию; со свойственной ей уравновешенностью она лишь попросила у Темани объяснений по поводу этого письма и совсем не была жестока с нею, но Темани и этого хватило, чтобы испытать сильнейшее нервное потрясение. А учитывая её склонность переживать всё в преувеличенном виде, это было и неудивительно.
Это стало полнейшим шоком и для госпожи Розгард. Всё началось с её сдержанного вопроса: «Дорогая, что это значит? Почему госпожа Вимгринд позволяет себе с тобой такие вольности?» — и закончилось смертным одром супруги, которую злокачественная «быстрая» форма озноба привела на грань гибели за двое с половиной суток.
«Я сейчас нахожусь у постели твоей родительницы, дорогая Онирис, — сказала матушка Аинге. — Отправляю тебе картинку, смотри сама».
Она подключила Онирис к своему зрению, и та её глазами увидела матушку, которая уже не сотрясалась от озноба, а лежала с запрокинутой головой, мертвенно застывшим взглядом и приоткрытым ртом, из которого вырывалось отрывистое, агональное дыхание. Безусловно, на её бледном осунувшемся лице лежала печать скорой смерти, а страшные кристаллы боли были разбросаны по всему её телу! Два самых больших сидели под сердцем и в мозгу, прочие вонзались своими смертоносными отростками в печень, желудок и кишечник, а позвоночник был просто весь кристаллический — ни одного живого места. Мелкие кристаллики распространились по рукам и ногам, лёгкие были полны кристаллической пыли. Онирис ещё никогда не видела такой страшной картины столь рокового, тотального поражения болью.
«Я тоже не видела ничего подобного, — вздохнула матушка Аинге. — Мы с тобой, конечно, можем попытаться извлечь всё это... Я расширю связь и стану как бы твоим продолжением, твоими руками. Но, боюсь, урон твоей матушке был нанесён непоправимый, её силы полностью иссякли».
У постели Темани находились батюшка Тирлейф и госпожа Розгард — измученные бессонницей, потрясённые, с застывшей в глазах болью. У обоих под сердцем уже начали расти кристаллы... Онирис, трясущаяся от рыданий, вскричала:
«Сиятельная матушка, если это возможно, мы должны попытаться спасти её! До последнего должны пытаться! А вдруг у нас получится?! Мы должны, должны сделать всё, что в наших силах!»
«Хорошо, дорогая, — ответила матушка Аинге мягко. — Сейчас я усилю связь между нами, и ты как бы ощутишь себя на моём месте. Ты сможешь действовать, пользуясь мной».
Онирис с головокружительным звоном провалилась в пустоту, а потом вдруг открыла глаза... в спальне родительницы! Она стояла над её постелью, слышала предсмертное дыхание и видела еле заметный трепет век. Батюшка Тирлейф и госпожа Розгард тоже были совсем близко, на расстоянии протянутой руки... А голос матушки Аинге в её голове продолжал говорить:
«Я дала тебе полный доступ к управлению мной. Надевай защиту и действуй. Случай крайне тяжёлый, поэтому защита понадобится двойная».
Времени удивляться не было, требовалось действовать незамедлительно, и Онирис привычным мысленным усилием сотворила на себе панцирь и перчатки, но на сей раз более толстые, чем обычно. Она понимала, что сейчас не только её собственная безопасность, но и безопасность матушки Аинге в её руках, поэтому не поленилась наложить ещё один, третий слой защиты. Возможно, Онирис перестраховывалась, но рисковать матушкой Аинге она не могла.
«Погоди, дорогая... Я сейчас попрошу сестёр в храме начать молитву о здравии твоей родительницы, — сказала матушка Аинге. — И тогда мы начнём».
Распоряжение улетело по каналу связи, и она дала Онирис понять, что готова приступать. Онирис казалось, что она погружает собственные руки в измученное, выпитое досуха недугом тело матушки, но на самом деле это руки жрицы обхватывали кристалл, заполнявший мозг Темани. Что-то горестно ёкнуло внутри: неужели после такого поражения что-то от мозга вообще осталось?.. Но Онирис, сдерживая слёзы, работала. Она растопила кристалл в мозгу, потом уничтожила сердечный, и дыхание матушки стало чуть более глубоким и плавным, не таким отрывистым и редким. Окрылённая этим намёком на улучшение, Онирис работала вдохновенно и яростно, она воевала с болью, гнала проклятого врага из матушки. Облачёнными в целительную защиту руками она выметала кристаллическую пыль из лёгких, массировала позвоночник, и из него вытекала уже жидкая, ртутно-серебристая боль.
Во время работы она слышала музыку: это сёстры пели молитву о здравии Темани, и она доносилась до неё по открытому каналу: теперь с ней на связи был ещё и главный храм столицы. Онирис подпитывала себя лучом этого живительного света и направляла его в сердце матушки.
