Зима была не слишком суровая и не особенно снежная; всю первую половину фрейзингсмоанна лили дожди, и только к концу этого месяца установилась морозная погода. Первыми оттепелями запахло уже в конце эфтигмоанна («месяца жестокой погоды», по-нашему — января), а последний зимний месяц стромурсмоанн («месяц буранов», февраль) был почти весенним — мягким, влажным, хотя и довольно ветреным, отчасти всё же оправдывая своё название. Весна наступила быстро и бурно, снег растаял за каких-то две недели (его и было-то немного), и уже в тауэнсмоанне («месяце таяния», по-нашему — марте) деревья выпустили почки и начала пробиваться первая травка. До разгорания Макши такое происходило только в стреймсмоанне («месяце ручьёв», апреле).
Онирис, втягивая полной грудью сладкий и весенне-тонкий аромат воздуха, утром семнадцатого тауэнсмоанна спешила на службу. С установлением хорошей погоды она старалась поменьше пользоваться повозкой и побольше ходить пешком, дабы скорее восстановить телесную выносливость. Кое-какие последствия недуга ещё аукались, в частности — приступы учащённого сердцебиения, хотя в целом самочувствие Онирис неспешно, но неуклонно стремилось к улучшению. Она переобулась в короткие сапожки и лёгкий светлый плащ, а её костюм цвета отвара тэи со сливками изящно подчёркивал точёную стройность её фигуры. Потерянный вес восстановился частично, аппетит начал оживать, хотя Онирис до сих пор ела меньше, чем ей следовало бы. Она не очень хорошо чувствовала вкусы еды; врач объяснял что-то про повреждение нервных окончаний и тому подобную научную заумь.
Заморозков уже не случалось, и этим погожим весенним утром Онирис, выпив чашку отвара тэи со сливками, яйцом всмятку и сырной лепёшечкой, деловито стучала каблуками по уже просохшему тротуару. Уложенные короной косы на её голове венчала изящная треугольная шляпка с брошью и кокетливыми бело-розовыми перьями, а несколько завитых локонов спускались ей на плечи. Сегодня у неё с самого пробуждения было необъяснимо приподнятое настроение, даже изрядно надоевшая служба уже не казалась такой унылой, и она шла на неё почти с радостью. Мимо спешили пешеходы и повозки, в городе кипела утренняя жизнь. Продавались оранжерейные цветы, и Онирис замедлила шаг у цветочной лавки. Ей захотелось купить пучок для украшения волос, и она не устояла перед соблазном. Вскоре она продолжила путь, а над её ухом красовался приколотый крошечный букетик бело-розовых цветов — в тон перьям на шляпке. Стройная, цветущая, исполненная хрупкой весенней красоты, она притягивала взгляды, но совсем не замечала этого. Её голова была занята сумбурными весенними мыслями, а взгляд, мечтательно-рассредоточенный и задумчивый, блуждал по окнам и крышам, витал в утреннем чистом небе.
— Прекрасная госпожа, позволь подбросить тебя до службы, — звучным раскатом обрушился на неё вдруг знакомый, дорогой её сердцу голос.
Онирис застыла. С ней поравнялась повозка с опущенным стеклом дверцы, и сердце забилось, затрепетало удушливо, опознав внутри блеск родных и любимых волчьих глаз.
— Эллейв! — воскликнула Онирис, уже в следующее мгновение очутившись на сиденье рядом с возлюбленной.
Дыхание сошло с ума, превратилось в вихрь, стремясь разорвать грудь. Раскаты знакомого смеха сверкающими каскадами водопада одели распустившееся весенним цветком сердце.
— Здравствуй... Здравствуй, любовь моя. Красавица! Как ты чудесно расцвела...
От бурных объятий шляпа упала с головы Эллейв, оказавшейся чисто выбритой, сзади осталась только неизменная косица с ленточкой. Бакенбарды тоже исчезли: щекой Онирис ощутила гладкость её лица.
— Для чего это? — нахмурилась она, кладя ладонь на скользкий затылок Эллейв и проводя пальцем по её щеке.
— После длительного рейса избавление от растительности не то чтобы обязательно, но рекомендуется, — пояснила та. — Соблюдать чистоту в плавании непросто... Уж лучше я обрею голову, чем награжу тебя... гм, незваными гостями. Мне не привыкать, я ещё в Корабельной школе рассталась с волосами, а вот твоих было бы жаль.
Эллейв нежно ворошила локоны Онирис, мерцая ласковой звёздной вселенной взгляда, в котором та без остатка утопала, почти не чувствуя сиденья под собой. Она купалась в вибрирующей волчьей силе, горячей и непобедимой, перед которой невозможно было устоять. Со смеющимися искорками в зрачках Эллейв провела ладонью по голове.
— Я больше не нравлюсь тебе, радость моя?
В среде моряков стрижка ёжиком или наголо были обычными, зато всё реже встречались коркомы, носившие длинную шевелюру. Впрочем, для Онирис имела значение только горячая и ласковая, страстная мощь, в волнах которой она неумолимо утопала и по которой так изголодалась. Ну почему, почему ей именно сейчас нужно было на службу?!
— Я постараюсь сегодня закончить пораньше и освободиться часам к трём, — прошептала она, прильнув к Эллейв всем своим воспламенившимся телом. — И тогда, если ты не возражаешь, я покажу тебе, насколько ты мне... нравишься...
