Вот подъехала и её повозка — чёрная с гербами. Она почти затерялась в потоке остальных, и никто, наверно, не обратил на неё внимания: все спешили сесть в свои экипажи, торопливо пробегая под дождём. Онирис тоже вышла, и её плащ сразу отяжелел от влаги, так как не был непромокаемым. Носильщики ждали, а она переводила несчастные, полные слёз глаза со своей повозки на другую — ту, что стояла поодаль. Сделав несколько шагов, её ноги вдруг свернули к последней.
Она бежала под ливнем, захлёбываясь от рыданий, а навстречу ей уже выскочила Эллейв. Её фигура почти полностью скрывалась под непромокаемым форменным плащом, сапоги по щиколотку утопали в испещрённой падающими каплями воде.
— Милая, ты с ума сошла?! А ну, быстро в повозку!
Сорвав с себя плащ, она укутала им Онирис, а её мундир тут же намок. Её глаза мерцали печально-дождливой осенней бездной, когда она приблизила лицо и прошептала девушке в губы:
— Любовь моя, молю, не рви мне сердце на части... Разлука не вечна! Весна обязательно настанет, а с ней — и наша встреча!
Подхватив Онирис на руки, она бегом отнесла её в повозку, усадила внутрь, поцеловала, сняла с неё свой плащ и закуталась. Хотя — толку-то? Всё равно уже промокла. Выйдя наружу, под дождь, она махнула рукой носильщикам:
— Трогайте!
Приникнув к оконцу дверцы, Онирис не сводила глаз с её удаляющейся фигуры — в морском плаще с накинутым поверх шляпы просторным наголовьем, по щиколотку в воде.
Почти окоченевшими пальцами она вытерла мокрые щёки. Сейчас она приедет домой, и все увидят... Как ей с таким лицом показаться родным?! Как успеть успокоиться, как надеть маску безмятежности? В её распоряжении были всего несколько минут.
Когда она поднималась на крыльцо, её глаза и щёки были уже сухими, лицо ничего не выражало. Дом услужливо принял у неё мокрый плащ и шляпу, она присела на пуфик и переобулась в домашние туфли. К ней уже шёл батюшка Тирлейф.
— Как ты сегодня, родная? Как самочувствие? Как служба?
— Всё хорошо, батюшка, — тихо, хрипловато ответила Онирис с бледным подобием улыбки. — Промокла и продрогла немного. Отвара тэи бы, да погорячее...
— Я сейчас распоряжусь, детка. К отвару чего-нибудь съестного?
— Благодарю, я не голодна. Только отвар.
Славный, милый, добрый батюшка! Если ему рассказать всё, он понял бы... Но нельзя, нельзя из-за матушки. Еле сдерживая слёзы, Онирис удалилась в свою комнату, переоделась в домашнее. Вкатился столик на колёсиках, на котором стояла чашка дымящегося отвара, кувшинчик сливок и тарелочка с горкой печенья. Онирис вздохнула. Добрый, родной, самый дорогой на свете батюшка!
Она плеснула в чашку всего несколько капель сливок и всё-таки съела немного печенья. От него пахло кондитерской лавкой, а в серединке каждого поблёскивал сваренный в сиропе плод рубинового дерева.
У них было много встреч в снах — прекрасных, проникновенных, нежных. Не каждую ночь, но довольно часто. Но какими бы восхитительными они ни были, они не могли заменить настоящего, живого слияния. С этим ничто не могло сравниться! Зябнущие ладони Онирис мгновенно согревались о горячую кожу Эллейв, гладкую, как атлас, с шелковистым рельефом мышц, а стоило той властно-шаловливым движением раскрыть Онирис колени и пристроиться между ними, как всё в ней с готовностью устремлялось навстречу. Выражаясь словами любовных романов, её бутон, покрытый влагой вожделения, жаждал принять в себя горячий жезл страсти.
И не только «жезл» творил с ней невероятные вещи и дарил запредельное блаженство — в глазах Эллейв распахивалась эта разумная бездна, целующая Онирис всеми своими живыми звёздами. Из её рук струилась страстная волчья сила, в её объятиях можно было тысячу раз сладостно умереть и столько же раз восстать. Завораживающая вселенная глаз, ласковая непобедимость рук и бархатный шёпот: «Прекрасная моя...» — всё это вкупе с упругим смехом, сильным голосом и мягкой уверенностью волчьих движений стало источником жизни и радости, основой существования для Онирис. Исчезни всё это — и её мир рухнет, рассыплется осколками.
Ощущения в снах были хоть и реалистичные, но до жизни не дотягивали. Жизнь состояла из духовной и плотской составляющей, а сны — только из духовной. Да, во сне Онирис ощущала тепло рук возлюбленной, но это было немного не то тепло, которое властно окутывало её в настоящих, живых объятиях. Кроме того, сон мог внезапно закончиться, и встреча досадным образом обрывалась. В следующем сне её можно было при желании возобновить с того же места, но такие обрывы производили тягостное впечатление. Чаще они, конечно, старались завершать свои встречи плавно — до того, как сон прекратится сам, хотя и не всегда это удавалось.
Так Онирис пережила зиму, встречаясь с Эллейв в снах и тоскуя по её живым рукам и губам. Когда лучи новой, более жаркой Макши обогрели землю ярко и по-весеннему ласково, а в воздухе запахло пронзительно и сладостно, Онирис сердцем ощутила приближение счастливого дня — дня их с Эллейв встречи наяву.
