— Так, дорогуша, — хмурясь, проговорила костоправка. — Кого вышвыривать, а кого оставлять, в этом доме решаю я. Вот когда построишь свой да своей семьей обзаведёшься — тогда и будешь хозяйкой под своей крышей, а тут не командуй. Давно пора, кстати. Хватит тебе парней по кустам сношать, а то мне уже все матушки в округе жалуются — дескать, дочурка твоя наших сыночков всех перепортила-перетоптала, а в мужья так и не позвала! И у нас, и в Нижней Генице, и в Грённинге, и в Кальдурглюкке, и даже в Орменсдаале, в этой дыре — везде твоя слава гремит! Жалуются также матушки, что после этого сынки их привередничать начинают, к другой молодой госпоже в супруги идти не хотят: им такую, как ты, теперь подавай... Закругляйся с гульбой. Вот в нынешний же Йорлагсдааг первого супруга себе и подыскивай. Да подходи к выбору с умом: он старшим у тебя будет, все остальные — так, на подхвате. Как у меня с Дуннгаром было: как его первого взяла, так он старшим над остальными и остался. Есть у тебя кто на примете?
При словах «им такую, как ты, теперь подавай» Збирдрид самодовольно приосанилась. Иначе и быть не могло: разве кто-то мог превзойти её по страсти, по непобедимому напору, по грубовато-бесцеремонной, но такой покоряющей ласке? Местные девушки, её ровесницы, ей в подмётки не годились. Разве парень мог, хотя бы раз отведав её любви, захотеть потом кого-то другого? Збирдрид-завоевательница задирала планку недостижимо высоко. Да какие там соперницы?! Она — неукротимый огонь, а они все — еле живые, квёлые, сонные, кто ж таких захочет? Не было у неё конкуренток, все парни были её! Да, по всем окрестным сёлам катилась слава неутомимой и неугомонной Збиры... Завидев её, парни кричали: «Спасайся, кто может!» — а сами, шельмецы, мечтали хоть разочек побывать в её объятиях.
Но вот с нежной и хрупкой Онирис у неё вышла незадача. Если парней Збирдрид щёлкала между делом, как орешки, то сестрёнка была совсем другого рода «блюдом». С самого незапамятного детства они вместе мокли под дождями в горных прогулках, купались в реках и озёрах, вдыхали дым костров на привалах, валялись на траве и бегали наперегонки... В телесной силе Збирдрид всегда побеждала, но разве в этом было дело? Дело было в том удивительном чувстве, которое её охватывало, когда мягкие прохладные ладошки Онирис касались её невесомо, ласково и трепетно; в рассветной чистоте её больших и светлых, как горные озёра, глаз; в серебристых бубенчиках её чарующего смеха, рассыпающегося гроздьями росинок по траве и цветам. Всё это Збирдрид знала и любила с детства, но в детстве ещё не понимала природы своих чувств к сестрёнке. Она не понимала, что означало вот это трепетное, щекочущее, ясное, как первый утренний луч, щемяще-сладкое ощущение под сердцем... Збирдрид росла, взрослела, а вместе с ней взрослели и её чувства. Бывая по делам в городе, слыхала она о таких парах, когда женщина берёт в супруги особу одного с нею пола, и это смутно волновало её, щекотало шёпотом внутреннего голоса: «Вот оно, то самое!» Это было то, чего она хотела с Онирис: чтоб та стала ей не сестрёнкой, а женой. В сельской местности это было ещё очень мало распространено, но раз закон разрешал, то почему бы и нет?
Но приехала из города эта госпожа корком — щеголеватая, наглая и стриженая, с сильным и звучным, как горный водопад, смехом, с жизнерадостным оскалом крепких и здоровых клыков, с повадками смелого, осознающего свою силу зверя — и Онирис подпала под эти чары. Всё, что Збирдрид так трепетно любила: ласку прохладных ладошек, чистоту глаз-озёр и бубенцы смеха — всё нахально забрала себе эта стриженая навья-капитан, судя по всему — из той же породы завоевательниц, что и сама Збира.
Но хуже всего было то, что эта городская нахалка, эта обаятельная морская волчица была опасна для Онирис. Едва приехала — и сразу же довела её до недуга! Она и не думала её беречь, холить и лелеять, как следовало. Похоже, всё, что она умела — это трепать Онирис нервы, заставлять страдать и трепыхаться от боли её сердечко, а самые прекрасные на свете глаза — проливать слёзы. И вот этой вот бессердечной хищнице матушка Бенеда хотела отдать сестрёнку?! Серьёзно?! Может быть, Збирдрид чего-то не понимала, не могла постичь всей глубины матушкиных соображений и величественного размаха её мудрости; во всём остальном она родительницу слушалась и равнялась на неё, но вот в этом не могла и не желала соглашаться.
А на вопрос матушки о том, есть ли у неё на примете кандидаты в мужья, она ответила:
— Есть парочка, но я пока точно не решила.
— Ну, так решай, определяйся, — сказала родительница. — Со строительством мы тебе пособим. Если поднажать — думаю, к зиме собственным кровом обзаведёшься. А коли кого-нибудь выберешь в этот Йорлагсдааг — пускай пока с нами поживёт, место для него найдётся. И строить заодно станет помогать.
А в это время Онирис, ещё облачённая в ночную рубашку, с убранными под чепчик волосами, сидела на постели, а Эллейв, стоя перед нею на коленях, приникла головой к её груди.
