— Прости меня, моя родная, — шептала она. — И у тебя, самое драгоценное на свете сердечко, прошу прощения... Вместо того чтобы беречь и лелеять, чуть не остановила тебя, моё маленькое, моё бесценное, сокровище моё...
Онирис, нежно гладя и приминая ладонью её ёжик, вздыхала:
— Не надо, Эллейв, ты не виновата.
— Виновата, радость моя, виновата, — сокрушённо и печально проговорила та. — Надо было сперва успокоиться, утихомирить чувства, а только потом уж к тебе идти. А я тебя разбудила, напугала...
— Всё обошлось, моя хорошая, не казнись, — мягко утешала её Онирис.
— Чудом обошлось, чудом! — покачала головой Эллейв, сокрушённо вздохнув и нежно погладив суставами пальцев щёки возлюбленной. — А если бы не обошлось?! Как мне жить с сознанием, что я сама тебя погубила, счастье моё?! Тогда мне осталось бы только одно — искать в море смерти.
— Нет, нет, не говори так! — воскликнула Онирис, нежно вороша светлый пушок её отросших бакенбард. — Даже не думай, гони даже тень такой мысли! Теперь всё будет хорошо. Я люблю тебя больше жизни, мой самый родной на свете волк...
Эллейв, трепеща ресницами, прикрыла глаза. Когда она их открыла, в них мерцала нежность звёздной бездны, задумчиво-влюблённой, восхищённой.
— Когда ты так говоришь, у меня в груди будто цветочные головки покачиваются и щекочут моё сердце лепестками, целуют его, — проговорила она, обдавая дыханием губы Онирис. — Твои глаза целуют моё сердце, любовь моя.
Одно тёплое, трепещущее мгновение, наполненное взволнованным дыханием — и их губы соединились сперва проникновенно-нежно, а потом взаимная ласка их уст набрала страсть и чувственность. Погружаясь в поцелуй, как в сладкий десерт, Эллейв забиралась шаловливыми пальцами под рубашку Онирис.
— Ты такая тёпленькая после сна, такая мягкая, как парное молочко, — шептала она с жарким дыханием. — Я так хочу в тебя окунуться, милая... Хотя я и противница того, чтобы заниматься этим наспех, но я просто изнемогаю... Ты мне нужна, как глоток живительного света в начале дня!
— А если кто-нибудь постучится? Или, того хуже, войдёт? — тихонько засмеялась Онирис. — У меня просто сердце разорвётся!
— Нет, нет, с твоим сердечком всё будет хорошо, — дыша в разрез её рубашки на груди, урчала Эллейв. — Я не позволю никому его обидеть или испугать.
Поддаваясь настойчиво-нежной атаке её рук, Онирис опустилась на постель. Её колени раскрылись, впуская жадную ласку горячего рта — подготовительную, распаляющую, предваряющую проникновение древа любви. Они даже не раздевались: Онирис оставалась в рубашке, а Эллейв только расстегнула брюки. Древо мгновенно выросло из крошечной искорки-семечка, вымахало в сильного великана, который пророс во все уголки, опутал сияющими ниточками-нервами и колотящееся сердце, и заполнил своей живой и ласковой кроной всё нутро. А душа Онирис неотвратимо, бесповоротно растворялась в бархатно-чёрных складках обнимающей вселенной, целующей её всеми своими звёздами. Её сердце становилось бокалом, наполненным нежностью, который она дарила Эллейв до последней капли.
Им никто не помешал. Стискивая друг друга в объятиях, они переводили дух, а древо любви медленно таяло, откатывалось, как шелестящая волна прибоя. Затуманенными, хмельными глазами Эллейв любовалась Онирис, горячо дышала, щекоча губами сильно бьющуюся жилку на её шее.
— Как ты, сердечко моё? Всё хорошо?
— Да, — прошелестел выдох Онирис. — Моему сердцу невыносимо сладко...
— Моё бьётся рядом с твоим, — шепнула Эллейв. — Оно — в твоей груди, родная. Только там его место.
Ещё несколько минут они провели в этой неге, пока наконец не раздался стук в дверь. Это Дуннгар звал к завтраку:
— Госпожа Онирис, голубушка! Всё готово, пожалуй за стол. Госпожа Эллейв, тебя это тоже касается.
Эллейв тихонько кашлянула и утопила смешок в плече Онирис.
— Мне казалось, что я проникла в твою комнату незаметно, — прошептала она.
— Дуннгар — всеведущий, — пощекотала её щёку кончиком носа Онирис. — Он знает всё, что делается в каждом уголке. Он — душа этого дома.
Збирдрид со всеми завтракать не стала, только выдула на кухне полкувшина молока с лепёшкой, в которую завернула добрую пригоршню творога с мелко нарубленной зеленью. По её меркам это была весьма скудная трапеза, но настроение наслаждаться пищей основательно и полноценно у неё сейчас отсутствовало, поэтому она лишь бросила желудку подачку, чтоб не докучал урчанием.
Потом она глянула в зеркало, провела рукой по заросшим буйной рыжеватой растительностью щекам. Бритва не касалась их никогда — как Збирдрид купила её в городе, так она и лежала новенькая, не использованная ни разу, завёрнутая в бумагу. Лезвие зеркально сверкало. Збирдрид попробовала его на когте — смертельно острое! Ну понятно, отчего ж ему затупиться, если им ещё не пользовались...
