В следующем году первый родившийся теленок получил от маркировщика, ставившего клейма, знак с буквами «Э. К.», которые совпадали не с инициалами фамилий, а с начальными буквами имен, и, кроме того, содержали единственную правду о Каталине Вальдес Комесанья: «дочь служанки»[84].
После смерти дона Густаво донья Инес отчетливо ощутила все пережитые горести и все годы страданий. И весь этот груз было уже не стряхнуть.
– Теперь это все время со мной, – сказала она Хайме.
Сеньора чувствовала на своих плечах бремя отсутствия двух своих детей. Что до Леопольдо, ему это было простительно: Мадрид – святое дело, но впервые за все годы после отъезда Каталины в Аргентину она осознала, что никогда больше ее не увидит.
– Определенно, я умру без внуков.
Когда на кладбище в Пунта до Бико принесли венок, которого никто не ждал, это ее добило.
– Принесите его сюда, он от моей дочери, – сказала она служителям кладбища. – Пусть будет хоть такой признак жизни после стольких лет забвения.
Она велела установить его на алтаре Святой Девы дель Кармен в часовне замка Святого Духа.
В первую ночь без дона Густаво у доньи Инес был разговор с Кларой; она сказала, у нее болит грудь, в области сердца, и это мешает ей жить спокойно.
– Нет для меня ни лекарства, ни пиявок, которые могли бы меня излечить, – сказала она. – И я знаю, перед смертью мне не удастся собрать всех моих детей вместе, самое большее – я смогу только услышать голос Каталины.
В самую глубину души ранила ее дочь Нового Света, или беглянка, или исчезнувшая навсегда.
Та, которой не было рядом.
– При всем моем уважении, – отозвалась Клара, – не мучайте себя, вы и так достаточно настрадались.
Не успела она закончить фразу, как пожалела о своих словах. Она тут же стала извиняться, и донья Инес простила ее, потому что знала, как много Клара претерпела от Каталины. Глубокая печаль охватила ее, проникая до глубины души и превращая эту женщину в собственную тень.
Клара сделала все возможное, убеждая ее в том, что у нее есть множество причин, чтобы жить, но безрезультатно. Она поднималась к комнате доньи Инес, стучала в дверь, спрашивала «как вы», и та отвечала, что плохо.
– Не входи, Кларита, оставь у дверей воду, и больше ничего не надо.
Ее оставили одну, правда, не совсем: служанки то и дело что-то вносили и выносили, то из одной комнаты, то из другой.
На простынях, которые через какое-то время стали отдавать запахом дона Густаво, донья Инес приготовилась умереть, сколько бы времени на это ни потребовалось.
Двадцать лет жизни заняли у нее сезоны сардин и охоты на китов и кашалотов без серого янтаря внутри.
Нет ничего хуже, чем убеждать живого человека, который хочет умереть, в том, что он не умирает.
Донья Инес погрузилась в состояние такого покоя, какого дон Антолин Новый никогда раньше не видел, тем более у женщины восьмидесяти шести лет, самой старой долгожительницы Пунта до Бико и всей провинции Понтеведра. Может, и всей Галисии. Она сама надела любимую ночную рубашку. Казалось, она улыбается: лицо чуть тронуто макияжем, волосы расчесаны и собраны в узел на затылке. Она скрестила руки на груди, держа в ладонях цветок камелии; позже они узнали, что она попросила Лимиту его принести. Служанка была единственная, с кем она простилась.
– Не хочу, чтобы видели, как я умираю. Лучше пусть увидят меня, когда я уже умру.
Служанка произнесла: «Ой, донья Инес, и что вы такое придумали?», но донья Инес всегда умела настоять на своем. У нее не было причин менять задуманное.
Она была несгибаемая женщина, хотя и не настолько, как о ней говорили, сравнивая ее c дубом в саду замка. Одни клялись, что видели, как его сажали, другие уверяли, что он был там со времен первых поселенцев на холме Святого Духа.
Обняв Леопольдо, который по этому случаю приехал из Мадрида на экспрессе из отеля «Принсипе Пио», Клара безутешно рыдала.
Она оглянулась на последние годы: двадцать лет она видела ее, лежащей на кровати напротив террасы Сиес, откинувшейся на подушки, порой в замутненном сознании. Весна, лето. Осень, зима. Череда лет. Капли дождя и лучи солнца проникали в комнату через окно. Небо то чистое, то в облаках.
Никто не знал – она никому не говорила и зорко следила за тем, чтобы никто этого не раскрыл, – что все годы, проведенные в постели, она беспрерывно читала, желая запомнить наизусть, письма дона Густаво, которые он писал ей из Гаваны; она случайно нашла их в чемодане с двойным дном, с которым он приехал с Кубы. Это открытие, вместо того чтобы подарить ей дуновение жизни, стало для нее последним ударом, который припасла для нее жизнь. «Хорошо, что тебя здесь нет, Густаво!» – кричала она в ночь открытия, как будто душа супруга могла ее слышать и предоставить объяснение, почему в течение стольких лет, когда его так не хватало, сеньор Вальдес уничтожал в себе все доброе и хорошее.
