Кашалот с тремя сотнями килограммов серого янтаря оставил потоки крови на пандусе, который вел в разделочный цех. Животное восемнадцати метров длиной лежало брюхом кверху, и донья Инес сначала оглядела его, а потом пошла искать гарпунщика. Его звали Мигель Паласьос, и у него была слава лучшего в своем деле, со своими методами и привычками. Он научился техническим приемам у норвежцев, работавших в Альхесирасе. Но самым лучшим его качеством была меткость. Этому нельзя научиться. Она либо есть, либо нет.
Матросы обступили его, как героя, и мужчина, не выпуская окурок изо рта, рассказывал, как было дело.
– Я, как увидел его, сразу понял, этот будет мой, – говорил он. – На пятый раз, как он высунулся, я выстрелил. Два часа прошло, прежде чем он окончательно сдался.
Мигель Паласьос никогда не произносил слова «убить» и «умереть». Почему – неизвестно. А ведь за те годы, что он проработал в китобойной компании, в его послужном списке было больше всего китов. Ни один не ушел от него живым.
Хозяйка осторожно приблизилась, чтобы не лишать его момента славы.
– Я пришла поздравить вас с удачей.
– Сеньора Вальдес! – воскликнул гарпунщик. – Это была необыкновенная охота.
– И оплата должна быть необыкновенная.
Донья Инес протянула ему ладонь. Он поднял обе руки.
– Не могу пожать вам руку: я грязный и плохо пахну.
– Да ерунда все это! – ответила она.
На фабрике не теряли ни минуты. Кашалот съехал по пандусу неразделанным, а через некоторое время все было готово к продаже без малейших потерь.
– Что мы будем делать с серым янтарем? – спросила донья Инес Клару, которая отдавала распоряжения то здесь, то там и успокаивала любопытных.
– Продадим до последнего грамма.
– Это должно принести нам хорошую прибыль.
– Да услышит вас Господь. Да услышит вас Господь! – повторила она, подняв глаза к небу, будто именно там можно было найти ответы на новые вопросы, возникавшие в голове Клары.
Прошло много спокойных ночей, как вдруг донья Инес стала думать, что триста килограммов серого янтаря вместо прибыли принесут несчастье. В тот самый день, прежде чем солнце показалось из-за горизонта, видимого с террасы Сиес, дон Густаво Вальдес умер в замке Святого Духа в присутствии всезнающего врача Селестино Вьейто, который пришел в замок разузнать про серый янтарь. Его никто не звал, но он застал сеньора в его последние минуты.
– Я всю жизнь любил мою Инес, доктор.
– Я знаю, это так, – ответил дон Селестино.
– А она не знает. Скажите ей об этом.
– Обязательно скажу, сеньор Вальдес.
– И что я отвечал на все ее письма. Это тоже скажите.
Он посинел и распух. Ему было трудно дышать, и врач убедился, что пульс едва прослушивается.
– Скажите ей, что она моя дочь… – прошептал дон Густаво чуть слышно.
Селестино Вьейто мог раскрыть тайну семьи владельцев «Светоча». Однако проблема была в том, что на тот момент он ничего не знал о предшествующих событиях, поскольку никто не поставил его в известность о подозрениях, витающих в Пунта до Бико вокруг Клары.
– Кто, сеньор Вальдес? Кто ваша дочь? – Он отер умирающему холодный пот платком, смоченным спиртом.
– Когда она вернется с фабрики… что она моя дочь, скажите ей это.
Доктор странно на него посмотрел и подумал, что тот, должно быть, бредит.
– Да, да, они сейчас придут. Не переживайте, сеньор Вальдес.
Дон Густаво снова заговорил, желая сказать что-то еще.
– Это мой грех, она ни при чем. Скажите ей… и храните это как врачебную тайну.
Какую такую врачебную тайну он должен был хранить и кому он должен все это передать, всезнающий доктор понятия не имел, поскольку дон Густаво больше ничего сказать не смог, а только сделал пару глубоких вздохов, чтобы в последний раз набрать воздуху, и на его морщинистых дрожащих губах появилась печать смерти. Поскольку доктор был человек дисциплинированный, он сделал в блокноте узкими маленькими буквами соответствующую запись. Как делают знахарки.
Донья Инес вернулась в замок под руку с Хайме. Она нервничала. Ее предупредили, что дон Густаво чем-то взволнован, но серый янтарь так завладел ее вниманием, что она не придала информации должного значения и снова углубилась в подсчеты. Она потом так и не смогла себе этого простить.
– Боже мой! Боже мой! И все из-за кашалота, – говорила она сквозь слезы. – Он умер в одиночестве.
