И снова взволнованная толпа разразилась аплодисментами, так что рабочие на моле стали заглядывать в цех – узнать, что происходит. Они думали, речь идет о повышении зарплаты.
Хайме, который слышал всю эту, по его мнению, тарабарщину, бегом спустился вниз и встал в дверях цеха в ожидании, когда Клара оттуда выйдет.
– Что за дурацкие мысли ты втюхиваешь этим женщинам?
– Это мысли о свободе, – ответила она на ходу.
– Тебе не пора остановиться? Ты уже рассталась с идеей новых рынков?
– Всему свое время, – ответила Клара.
Она торопилась дать наставления дочери фармацевта, чтобы та не ввязывалась ни в какие ссоры и споры, особенно со священником, доном Антолином Новым, у которого была прямая связь с епископом Сантьяго-де-Компостелы. Незачем было ухудшать ситуацию, тот мог закрыть фабрику.
– Эта свобода может выйти нам боком! – воскликнул Хайме, едва поспевая за ней. – Ты отдаешь себе отчет, какие проблемы ты можешь мне устроить?
– Только тебе?
– Хозяин «Светоча» – я.
– Не волнуйся, я прикажу, чтобы арестовали только меня, – отрезала Клара, сдерживая гнев.
Женские курсы начали работать в прессовочном цехе. В том самом, где Клара обратилась к рабочим. Рамиро и дочка Ремедьос – ее звали так же, но в укороченном варианте, Реме, – предались своему делу с таким энтузиазмом, что прогресс стал заметен очень скоро. Учитель собирался сделать больше, чем просто научить женщин читать, но на это нужно было время. Проходили недели, прежде чем они усваивали что-то новое.
Дочка фармацевта, наоборот, провела весь курс базовых законов природы за три недели. Клара решила узнать у нее, какие вопросы наиболее беспокоят женщин, ведь обучение надо продолжить, чтобы полученные знания не ушли в песок.
– Углубить тему любви, – ответила та не раздумывая.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Клара с любопытством.
– Они думают, любовь им дают мужчины. Обольщают их. Это известно, Клара, все мы всегда так и думали…
Гражданская гвардия[95] не опечатала фабрику, не было никаких неожиданных инспекций и вообще никаких неприятностей, несмотря на предостережения Хайме. Но сам он, когда надо и не надо, то и дело пытался противостоять Кларе.
– Ты хорошо сделаешь, если назовешь курсы просто курсами.
Клара ответила ему, что название вполне отвечает реальности: на консервном заводе всегда было больше женщин, чем мужчин.
– И вот еще что: Росалию похоронили в Пантеоне для благородных граждан Галисии, и все промолчали.
Клара понимала, не было смысла спорить с Хайме. Это не приносило никакого результата. После отъезда Леопольдо и Пласидо супруги виделись только за завтраком, редко за обедом и никогда за ужином. В то время Хайме увлекался регатами. Он устроил одну такую на воде Риас Бахас и участвовал сам на собственной спортивной яхте. Клару это вполне устраивало.
Замок жил в тишине и безмолвии, населенный призраками дона Густаво и доньи Инес, а также воспоминаниями о Пласидо. Комната с террасой Сиес была наглухо закрыта, и никто туда не входил. Внутри находились платья сеньоры и костюмы сеньора. Никто так ничего и не вынул из шкафов, не убрал флаконов с туалетного столика или пустых блокнотов из ящичков небольшого стола, где супруги сидели вечерами в последнюю пору жизни.
Порой донья Инес являлась Кларе, но в отличие от Сельсо, ее образ не был таким четким.
– Вы здесь? – спрашивала Клара в тишине.
Никто не отвечал, и Клара возвращалась к своим обязанностям, не отставая от Фигероа. Если раньше у нее иногда появлялось немного свободного времени, то теперь курсы занимали все до последней минуты. Она составляла расписание и весь рабочий день поторапливала женщин, чтобы наверстать время, потраченное на занятия. Она с энтузиазмом советовала им повторять вслух алфавит, пока они укладывают сардины. В самом деле, если бы не Хайме, можно было сказать, что Клара каждую минуту проводила с толком, каким бы неопределенным или незначительным не был результат, и ей нравилось наблюдать из своего кабинета, как с дозорной вышки, за женщинами, которые начинали осваивать буквы и постепенно складывать их в слова.
В августе 1963 года, как и всегда, Клара укрывалась от жары в замке и в саду.
Возможно, никто бы никогда и не узнал, сколько она сделала для «Светоча», но она была уверена, что женские курсы – это ее шедевр.
Она так и написала в любовном дневнике.
Она написала, что привыкла видеть в глубине прессовочного цеха грифельную доску, а перед ней скамьи, где сидели ученицы. Ни одна не пропускала занятия. И ни одна не получила ни одного взыскания за отсутствие интереса.
Она чувствовала, что обязана заняться судьбой женщин, потерявших мужей в море, и тех, кому выдали тело для погребения, и вдов при живых мужьях, то есть тех, у кого не было сертификата о смерти. И судьбой сирот, которые не могли рассчитывать на поддержку семьи до тех пор, пока они не получат минимального образования. То есть пока не научатся читать, писать и считать – единственный рецепт, в который она верила.
– Я люблю их всех, как своих детей, которых у меня нет, – написала она.
