– Дон Густаво сказал мне следующее. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака помятый листок бумаги и прочитал. – Он сказал мне, что всегда любил донью Инес, что ни одного ее письма не оставлял без ответа и… Вот что он сказал: «Скажите ей, что она моя дочь. Когда она вернется с фабрики… она моя дочь, скажите это ей. Это мой грех, а не ее. Скажите это ей… и храните как врачебную тайну».
– Что вы такое говорите?
– Я подумал, это предсмертный бред. Перед кончиной такое бывает. Я не хотел спешить, однако время идет…
– И? – спросила Клара в тревоге. – Время идет, вот именно… Заканчивайте, доктор, пожалуйста…
– И мой долг сказать это вам, – проговорил он.
Клара не доверяла этому человеку, он всегда все усложнял и из всего делал проблему.
– Как он это сказал? Когда, в какой момент? Где была донья Инес? И мой муж Хайме? Он это слышал?
Доктор покачал головой и подробно припомнил то, что произошло в октябре 1942 года; пока Клара и донья Инес радовались серому янтарю кашалотов, дон Густаво раскрыл свою тайну, рассказав о ней именно так и никак иначе, и Вьейто увековечил его слова, записав их убористым почерком.
Клара взяла листок бумаги из рук доктора и стала читать вьющиеся змейки строчек, одну за другой.
– Кто это написал?
– Я сам и написал, в ту самую ночь, когда умер дон Густаво, чтобы не забыть ни одного слова, пытаясь понять, кого он имеет в виду. И теперь я пришел к выводу, что это могли быть только вы.
– Теперь? Но что вы такое говорите? – повторила она. – Вы безумец! И хотите сделать безумной меня…
– Я только передаю его слова, Клара. Сожалею, что именно я должен их вам передать…
– Сохрани меня Бог, если я должна все это слушать! И почему вы решили, что это я? – спросила она, почти умоляя доктора признаться в своей ошибке.
– Потому что другой такой женщины, о которой он мог говорить, не было.
Клара быстро взглянула на него.
– Он попросил, чтобы я так и сказал: «Скажи ей, что она моя дочь», – повторил он, словно читая по бумаге.
У Клары перехватило дыхание, горечь поднялась от желудка к горлу, сжигая на своем пути полжизни, а может, и всю ее жизнь. Глаза наполнились слезами, она выбежала с территории порта, охваченная тоской и тревогой, которые не знала, как унять.
И о чем думать.
Если это правда.
Если это ложь.
Если это ошибка.
Безумие.
Она бежала так быстро, как позволял возраст, задыхаясь и чувствуя, что голова у нее вот-вот взорвется.
– Сеньора, сеньора! – кричал ей вслед доктор Вьейто. – Вы можете быть спокойны, я никому…
Если он так долго хранил последнюю волю дона Густаво, не было никакой причины предполагать, что он может раскрыть его тайну кому-нибудь еще, кроме Клары Вальдес.
Облик Пласидо возник, словно видение, и вдруг, как будто она могла повернуть время вспять, она почувствовала настоятельную потребность найти укрытие в нем, ведь на самом деле у нее не было больше никого, кому она могла бы все это доверить.
– Ты куда собираешься? – спросил Хайме, увидев раскрытый чемодан на кровати в комнате трех крестов.
Она не ответила, погруженная в раздумья о делах, которые необходимо сделать в столице.
– Куда ты собираешься, Клара?
Она увидела свое отражение в зеркале шкафа с поворотными дверцами и его воспаленные красные глаза, устремленные прямо на нее.
– Что происходит?
– Ничего, Хайме.
– Ты можешь мне сказать, куда ты направляешься в такой спешке?
Клара вспомнила, как торопилась Каталина с отъездом в Аргентину, и, подумав, что эта женщина может быть ее сестрой, она почувствовала такую сильную дрожь в коленях, что едва смогла удержаться на ногах. Она села на край кровати и закрыла лицо руками.
– Клара, что случилось? – не отставал он.
Она отчаянно мотала головой, как будто это движение содержало в себе ответы, которых требовал Хайме и которые она не могла дать, поскольку сама не до конца верила в то, что открыл ей всезнающий доктор Селестино Вьейто.
Сначала она заставила себя думать, что признание дона Густаво на смертном одре – это раскаяние в другом грехе, совершенном с какой-нибудь кубинской сеньорой, которая от него забеременела, и чью дочку он не признал, когда вернулся в Пунта до Бико. Ни в коем случае это не могла быть она, Клара, потому что если это так, тогда, значит, у дона Густаво были отношения с одной из служанок, но такое в голову не могло никому прийти, поскольку сеньор всегда был очень осмотрительным.
И тем не менее…
В тот день, когда она встретилась взглядом с Хайме и почувствовала, что его глаза могли быть ее глазами, она не смогла выдержать его взгляд; иначе пришлось бы раскрыть ему правду, к которой она приблизилась, продолжая не до конца верить и сомневаясь, не было ли все это выдумкой.
Проклятое письмо, найденное несколько десятков лет назад между страницами книги Пондаля «
«Он не хотел мне этого говорить, – подумала она. – Не мог!»
