– Угум, угум… – Даймон, дёрнув за узел, легко распускает верёвку. Он не улыбается.
Соня ложится на живот и протягивает руки. Даймон обматывает её запястья, чуть ослабляет, подобравшись пальцем под мотки, фиксирует петлёй и привязывает конец к берёзе, растущей рядом.
В ход идёт флоггер. Мягкие похлопывания… Чуть сильнее, и серия ударов, от которых Соня начинает громко дышать, – дышать в боль. Кожа горит крапивным огнём. Он продолжает, усиливаясь, ускоряясь, и Соня, не выдержав, жалобно стонет:
– Красный-красный-красный-красный!
Словно почуяв неосторожную жертву, из воды появляется иссиня-чёрная змеиная голова с жёлтым, немигающим глазом. Из пасти вымелькивает раздвоенный язык – быстрыми движениями щупает воздух. Бесшумно погрузившись обратно, она выныривает снова уже у лодки и жадно нюхает её, широко раздувая ноздри, – та раскачивается, дёргает шнур, за который привязана.
Анаконда деловито выползает на берег и, раздвигая кустики черники подвижным телом, направляется туда, где в глубине леса хлёстко звучат удары.
Даймон проходится флоггером послабее, затем снова лупит, и Соня молчит, но зато отвечает тело, – отвечает пьянящими эндорфинами, становясь проницаемым, потеряв структуру и плотность, словно растопленное на солнцепёке масло. Ремешки плётки пролетают до самого коврика, насквозь. Никакой боли. Ноль.
Затем чувствительность возвращается. Соня поднимается на колени и изгибается по-кошачьи. Даймон раздаёт ей удары по бёдрам и между ног, распаляясь всё больше и больше. Её тело пылает жаром – желания, боли – сладкой, щемящей, наполняющей существо от корней волос и до кончиков пальцев. Натянув верёвку, она с рычанием валится набок.
– Ты как? – Даймон оказывается рядом.
– Ещё-о-о… – стонет Соня, хныкая от голода, остро требующего разрешения.
Даймон рывком хватает её за волосы, добавляет по бёдрам и выше, и та, рыдая, вгрызается пальцами в чернозём; тянет толстые жилы корней так, что те лопаются, звонко ломаясь.
Сони здесь уже нет, а есть Даймон, управляющий этой стихией и громкостью звуков, рвущихся из неё, – и каким-то посторонним умом она понимает, что орёт непривычно громко и ничего не может поделать с этим штормом, разрывающим её изнутри.
Змея подползает ближе.
Грозовая туча разрывается молниями, наползая на озеро. Дождь поливает сплошным потоком, и лес насыщается влажностью. Опьяняюще пахнет озоном.
Анаконда приподнимает голову. Отсюда ей видно и Соню, и Даймона. Она смотрит только на Соню.
В глубине пещеры у глиняного карьера резко вскакивает на лапы Дракон. Он шагает к выходу и там принюхивается, широко раздувая ноздри и вытянув шею.
– Стоп? – спрашивает Даймон, приблизив к Соне лицо.
– Нет. Ещё, – жадно просит она.
Они продолжают. Анаконда подползает ближе и, свернув голову набок, целится для броска.
Гриша подкидывает в костёр полешек и, прихватив закопчённый котелок, ничтоже сумняшеся направляется к озеру. Там он закатывает штанины и по колено заходит в воду. Заглядывается на чернявую тучу.
– Ишь, как льёт!
Там, над верхушками ёлок, на горизонте появляется точка, которая приближается и вырастает в фантастического, но невидимого Дракона, – Вида проносится сквозь толщу дождя, делает круг и, мягко спланировав, устремляется к берегу – так низко, что чиркает перепончатым крылом по верхам осоки. Танцующий вихрь, поднятый ею, закручивает водяную воронку, от вида которой Гриша присвистывает и чуть не упускает котелок. Торнадо со свистом проносится к берегу мимо него и, засасывая веточки и песок, долетает до лагеря, где порывисто бьёт в костёр, – тот тревожно дёргается, уходит в глубину тлеющих головёшек и гаснет.
Садится Вида у кромки, отчего вдоль берега пробегает потревоженная волна, которая качает лодку и накатывает на Гришу так, что замачивает ему штанины. Сложив крылья, Дракон трясёт головой, потягивается и изрыгает утробный рёв, перерастающий в раскатистый многоголосый гром. Гриша, смачно ругнувшись, идёт из воды и поспешно ковыляет в лагерь, то и дело оглядываясь, – поверхность озера беспокойно рябит.
Мощная молния с треском ударяет в осоку, взрывая воду так, что во все стороны кольцами разбегаются мини-цунами.
Проматерившись, Гриша прибавляет ходу и так спотыкается о лежащий поперёк тропы змеиный хвост, – тоже ему невидимый, – что наполовину расплёскивает воду.
– Коряги, етит твою! – сердито плюётся он.
Вида пыхает жаром и зыркает по сторонам. Горящие багрянцем чешуйки поднимаются дыбом. С места в карьер она устремляется в лес и успевает: подрезает Анаконду в прыжке, и они, треща ветками и подламывая осинки, скатываются по склону в сторону озера, где сплетаются в комок, рыча от злобы и негодования.