…Двенадцатый этаж. Внизу ползут машинки и движутся человечки. И земля так магнетически притягательна, что Соня наклоняется, ложась рёбрами на перила. Мимо пролетает голубь и, чуть не врезавшись ей в лицо, шарахается вбок. От испуга Соня выпускает телефон, и тот, дважды перекувырнувшись в воздухе, с треском брякается на полоску асфальта, проложенную по периметру здания, – пластиковые куски разлетаются по сторонам.
– Чёрт!
Соня щурится, разглядывает осколки – похоже, спасать там нечего. Холодный металл леденит плечи, и глухие удары, пульсирующие в голове, перерастают в неровный стук колёс, который крепчает, заливает уши, и вместо улицы перед глазами проявляются маслянистые, пропитанные креозотом шпалы. Она поворачивает голову и видит поезд, в то время как тело ползёт вниз, за край.
Локомотив.
Он истошно гудит и с оглушительной скоростью несётся прямо на неё. Колёса скрежещут, выбивая из рельсов тяжёлую пыль. Ближе. Ближе! Вагоны трясутся, качаясь и сотрясая землю.
«Вот и поезд», – успевает пронестись в голове, прежде чем ногу пронзает яркая боль, – это жуткая чёрная кошка мёртвой хваткой вцепилась в тело! Соня с криком отпрянывает от перил и пытается отодрать от себя жуткого зверя, но не тут-то было! Боль ослепляющая. Чудовище жрёт её, смачно протыкая мышцы на всю глубину клыков, и озвучивая это демоническим подвыванием.
– Пусти! – взвизгнув, Соня грохается на пол, ударяется головой о бетонную стену и проваливается в черноту. Дикая кошка отпрыгивает прочь, словно упругий, хорошо накачанный мяч.
Сознание возвращается медленно. Звенящую тишину сменяют будничные звуки городской, кишащей машинами жизни. Оглушённо гудит затылок. По соседскому карнизу ходят голуби, – слышно, как стучат коготки по оцинкованному листу.
– Эй… – звучит обеспокоенный, но вместе с тем и язвительный голосок. – Ты там как?
Соня не отзывается. Медленно нарастая, в ноге проявляется боль – сильная, настоящая, полыхающая огнём.
– Эй… – повторяется снова, и на плечо опускается кошачья лапа. – Ты чуть не й-й-й… чуть не грохнулась, детка!
Соня поворачивает голову на голос и встречается лицом к лицу с… кошкой, у которой вместо морды сияет начищенной новогодней игрушкой ехидная негритянская рожа, ухмыляющаяся от уха до уха. Кожа блестит на солнце, словно шоколадная глазурь. Рот в кровище.
– А-а-а! – оглушительно взвизгивает Соня. – Лицо! А-а-а! – она пятится, упирается спиной в стену и, заикаясь, спрашивает: – Т-т-ты что такое?
– Меня зовут Глория, – обиженно поджав окровавленные губки, отвечает та и представляется более полно: – Кошкодева Глория. Можно просто – Глор.
И протягивает для лапопожатия лапу. Соня, сухо сглотнув, осторожно пожимает её, пачкая пальцы в красном и липком.
Удар!
– Я себя теряю, теряю, – Соня плачет, качается взад-вперёд.
Вокруг неё тишина спящего дома и воздух, густой, как кисель. Уснуть не выходит. Два часа ночи. Три. Половина четвёртого.
Соня идёт на кухню – по кафелю босиком, – ныряет головой в холодильник. Кроме груши и сырка там стоят бутылочки с китайскими специями – и только. Закрывает холодильник. Включает свет. Жёлтая лампа нервно выхватывает пространство из сумрака.
Соня наливает себе воды, – та отдаёт хлоркой и тухлыми трубами. Зубы стучат о стекло, и Соня вздрагивает от хрустального звона. Бах! Лампочка под потолком чпокает, разлетается на осколки, и на плечи колючим покрывалом наваливается душный мрак. Соня ставит стакан на столешницу, промахивается, и тот в тишине сладко спящего дома разбивается вдребезги.
– Чёрт.
В окно сквозь тонкую тюль виднеется долька луны, и ровный свет от неё рисует на полу молочную дорожку. Темнота становится ощутимой. Осколки усеивают пол и самый крупный, полумесяцем, поблёскивает вблизи, у ног. Соня приседает и берёт его, – опасное стекло бликует, дрожит в руке. Острый край – такой красивый, завораживающий своей сутью, зовущий соприкоснуться, чтобы почувствовать себя настоящей… Живой.
Соня сжимает осколок пальцами.
– Мяу!
Настойчивые вопли гремят в голове, отдаваясь эхом:
– Мяу-мяу-мяу-мяу!
Соня вздрагивает. В руке блестит стекло, а в полумраке, на кафеле чернеет кровавая лужа. Исполосованное поперёк запястье истошно орёт о пощаде.
– Да что ж я за дура такая, – Соня отбрасывает осколок и зажимает порезы пальцами – кровь просачивается между, бумкает каплями на пол. – Вот дура!
– Да хуже, детка! Ты – самокритичная дура, – гогочет Глор.