– …Всё, что происходит – это только иллюзии. Весь ад – у тебя в голове. Всё не так, как кажется. Люди абсолютно не такие, как ты их себе представляешь, снабжая удобными для восприятия качествами. Их самих, по сути, нет и не было никогда, а были твои представления о них. Пойми это, и ничего не придётся менять!
– Ближе к делу, Глорочка, дорогая!
Снова слышится хлюпанье носом. Глор гнусавит:
– Я расскажу тебе, ладно. Дело в том, что события в прошлом не происходили именно так, как ты их помнишь. Они происходили разными, всеми возможными способами74. Ты выбрала чувака, назвала его Богом, а теперь ненавидишь за то, что он, неподконтрольный подлец, не оправдал твоих ожиданий.
– Ещё как ненавижу!
– А это защита от случайной встречи с тем, кто способен одним своим голосом вызвать новое проживание ада. Но выход в том, чтобы так отработать опыт, который несёт в себе этот конкретный, заказанный тобой, наминутчку, у Мироздания человек, чтобы он стал пустышкой. Чтобы при упоминании и не дрогнуло ничего, а было только одно: отсутствие интереса. Вот это – выход. А не эта твоя, ненависть.
– Я хочу, – цедит Соня сквозь зубы, – чтоб он мучился.
– А ненависть разрушительна, – замечает Глор между делом.
– Я не могу больше. Я хочу его вычеркнуть, переписать прошлое на иное. Так можно?
– «Нельзя только тем, кто спрашивает». Но, детка, никто не знает, как оно отразится на настоящем. Это большой риск. Может выйти гораздо хуже.
– Да мне пофиг! – вспыльчиво бросает Соня. – Куда уж хуже-то?
– Ладно, не ори, – глухо произносит Глор. – Так я и знала.
Соня облегчённо хмыкает, укладывается поудобнее на бок, подпирает голову рукой и меняет тему:
– Скажи мне лучше: у тебя с детства такое… лицо?
Воздух концентрируется и являет ей крупное тело Глор, которая стоит задом, открыто демонстрируя свою кошачью жопку шоколадного цвета.
– Что ж, – замечает Соня. – Пердимонокль у тебя что надо.
– Во мне прекрасно всё, а не только лицо, – Глория, с наигранной весёлостью покрутившись на месте, садится и грациозно оборачивает себя хвостом, на конце которого живёт своей жизнью белая кисточка – дергается, пляшет. – Как сказать-то? Я – тоже твоя иллюзия. С таким же успехом я могла бы быть просто кошкой или сгустком иной материи. Но с прогрессированием твоей шизофрении…
– Моей… чего? – Соня заходится хохотом. – Я нормальная! Ты и Вида – вы мои друзья, и вы настоящие!
– Аха… Поняла она про иллюзии… – Глория меряет её саркастическим взглядом и через паузу выдаёт: – Кстати, напоследок хочу предостеречь тебя, детка. Берегись Чёрной Анаконды. Это коллективный эгрегор, голодный и сильный. Я тебя люблю. Ты у себя одна, так что будь осторожна.
Она порывисто обнимает Соню, отстраняется и исчезает. Та не замечает её заплаканных глаз.
– Я нормальная, нормальная! – бормочет Соня, и не догадываясь, что через пару часов потеряет и прошлое, и Глор, и Виду.
Где-то за горизонтом грохочет гром, отражаясь от зеркальной воды и растущих вокруг деревьев, и ему вторят жалобные женские вскрики, – посреди поляны между сосен распята девушка, и Даймон, тщательно примеряясь, чиркает её жгучим хвостиком длинного хлыста по ягодицам и спине. Остальные наблюдают за процессом с земли и походных кресел, а в сторонке, не особо скрываясь, стоит мужик с пивным животом, пришедший с другой стоянки, – блестя глазами и закусив губу, он снимает происходящее на телефон.
Обмотавшись парео и потупив взор, Соня огибает зрителей и устремляется к озеру. Она выходит на узкий песчаный берег, где её снова настигает тревожное предчувствие.
Из-за верхушек елей ползёт иссиня-чёрная туча, извергаясь косым дождём, а над лагерем продолжает ярко пылать солнце, и от такого контраста беспокойство Сони только усиливается.
Она забирается под сень упавшей берёзы, демонстрирующей пример отчаянного выживания в безжалостном мире, и ложится на песок. Свисающие ветки листиками щекочут лицо.
Вдали, негодуя, рокочет так, будто в ущелье скатываются булыжники, стукаясь друг о друга боками. Она смотрит на воду: до громового раската та накатывает на берег мягко, а после идёт волнами.
…Даймон подходит тихо, почти незаметно. Огибает дерево, садится рядом. Они смотрят на воду вместе.
– А я с собой флоггер взяла, – говорит Соня.
Даймон молчит, а затем произносит:
– Ну, пойдём. Ты готова?
– Да, – она кивает, стряхивает с парео налипший песок.
Даймон неторопливо встаёт, помогает подняться.
Прихватив в лагере плётку, коврик и моток верёвки, они устремляются по узкой тропинке в лес, – Даймон идёт впереди.
– Я чувствительная очень, – лепечет Соня ему в спину.
– Да, я помню… Ты говорила, – отзывается он, и по голосу слышно – врёт.
Отходят они недалеко. Даймон раскатывает коврик посреди густого черничника.
– Здесь.
Туча на том берегу сотрясает воздух раскатом грома, и проливной дождь уже танцует по поверхности озера, – звонко булькают тяжёлые капли, пузырится вода.
– Что мы хотим сегодня? – спрашивает Даймон с видом делового бармена.
– Мне нужно кое-кого забыть, – говорит Соня, стаскивая парео. – Выбить его из памяти. Навсегда.