Когда Соня с трудом, останавливаясь на каждом пролёте, поднялась на свой этаж, глаза уже слезились от дыма. В конце коридора, по которому взад-вперёд сновали женщины, её ждала закопчённая, раскуроченная соседская дверь напротив. Внутри орудовали люди в форме, увидев которых, Соня быстро просочилась к себе, поставила на пол рюкзак и сползла по стенке, – шрамы, оставшиеся от наручников заныли, кожу стянуло.
Пожар… Не то, чтобы ей было жаль Зойку, с которой вдобавок пришлось пообщаться в дурке, – совсем не жаль. Но те воспоминания – о грязных унитазах, без перегородок и дверей; жёсткий распорядок дня; уколы, доводящие до состояния овоща и, собственно, пропажа дорогого ключа, – всё нахлынуло разом, словно полноводные сели, несущие брёвна, камни и жидкую грязь. Она приложила ладонь к сердцу и ощутила его толчки. Затем нащупала в кармане таблетки, которые пора было принимать, вытащила… И сунула их обратно.
Из комнаты напротив вышли; раздался хриплый мужицкий говор, – его обладатель потопал по коридору, беседуя по телефону. Соня тихонько приникла ухом к двери.
– Нет, у кровати розетки нет… Работаем…
Шаги стихли.
Спустя минуту Соня, зажав под мышкой спальник, уже бежала к пещере. Полуночный город и окрестности окутала чёрная мгла, так что у реки и карьера двигаться оставалось только на ощупь. Соня долго брела вдоль берега, угадывая знакомые силуэты, – вот торчащий из земли валун, вот заросли растущего ивняка, – и в какой-то миг с удивлением обнаружила, что прекрасно ориентируется во тьме. Её глаза стали различать предметы и даже отслеживать периферийным зрением мышей, шмыгающих между камнями.
Из расселины, ведущей в пещеру, всё так же ровно дул ветер. Соня вошла внутрь. Никаких следов вокруг, ни намёка. Отдаваясь звонким эхом, с потолка падали редкие капли конденсата. Она осмотрела и прощупала каждый сантиметр пещеры – каменистые стены, рыхлый песок на полу, – тщетно. Ни цепи, ни выбоины в стене, ни чешуйки. Ничего.
– У-у-у-у-у! – пропела Соня басом и прислушалась.
Над головой зашевелились летучие мыши – запищали, зашоркали крыльями.
– У-у-у-у-у! – запела Соня опять, углубляясь в нижние ноты. Никто не отозвался.
Она принялась копать. Песок поддавался, но был тяжёлым и мокрым. Крупным. То и дело попадались острые камни. Она копала, не чувствуя, как ранит пальцы, обдирая кожу, – не останавливаясь, выравнивая стенку и края будущей ямы до ровного прямоугольника.
Потом залезла в неё с ногами и разулась, – влажный песок захолодил босые ноги.
Тёплый июльский день. На маленькой Соне намотан шарф и нахлобучена шапка, крепко завязанная на подбородке. Мама говорит, что иначе сквозняк надует уши. Маму надо слушаться. Мама хорошая. Она знает, что говорит. А птички какие весёлые на кустах сирени! Загляденье! И Соня походя вступает в грязную лужу, испачкав свои ботинки.
– Под ноги смотри! – мама больно дёргает её за руку. Говорит расстроенно, с разочарованием: – Ну что за дрянь, а! Совсем не ценишь свои вещи! Свинья, а не ребёнок. Всё отцу расскажу, как ты к вещам относишься!
Темнота расступилась, стала прозрачной. Проявились очертания пещеры – крупный камень внизу, полчище мышей наверху. Пожамкав спальник, Соня постелила его на дно ямы, и с накопанных куч тотчас посыпались, зашуршали маленькие камнепады. Она сошла вниз, обрушив ещё песку. Легла.
– У-у-у-у-у! – завыла она утробно. – У-У-У-У-У!
Тяжёлая вибрация пробежала по дну, гулом отдалась вдалеке.
«Детка, в пещерах кричать опасно», – промурчалось рядом.
Соня в напряжении прислушалась, привстала на локте.
– Глор! Это ты, Глор?
Тишина. В отдалении звонко капнуло.
– Глорочка! Вида! Вы нужны мне! Слышите? Глор!
Шорох – это снова песок.
Откусив заусенец с грязного пальца, Соня набрала полные лёгкие воздуха, легла и отчаянно, басом взвыла:
– У-У-У-У-У! – и снова: – У-У-У-У-У!
Земля двинулась, ходуном заходили стены. С потолка дружно сорвались и взбалмошно заметались по периметру мыши.
«Шутки кончились,» – прогремело суровое в голове.