Из распахнутых настежь окон вылетают подушки, одеяла и мебель. Внизу толпятся зеваки – кто-то снимает на телефон. Женщины причитают – кто во что одет, на босу ногу, одна – с полотенцем на голове, другая – прижимая к себе кота с круглыми, как блюдца, глазами. Нервно курят в стороне мужики. Зрителей прибывает. Приближается вой сирен.
– Сообщение о происшествии поступило спасателям в тринадцать ноль пять, – нарочито серьёзно вещает диктор. – Силами шести пожарных расчётов к четырём часам дня пожар был ликвидирован. Мы опросили одного очевидца…
В кадре появляется бомжик – красноносый, источающий радость первооткрывателя. Выпучив невидящие, в бельмах глаза, он орёт:
– Я на остановке сидел, слышу: баба, значт, криком кричит. Смарю – а там пламя из форточки ка-а-ак да-а-аст! Потом – бах! – стёкла повылетали, и из окна Драко-о-он! И в небо! – он машет руками и, подбирая слова, делится главным: – Но взрыва не было! Не было взрыва! Это всё знаки, воистину говорю вам! Покайтесь, грешники! – он скребёт пятернёй щетинистую шею: – Дай полтос, а, друг! Выручи… В долг дай…
Диктор продолжает:
– В результате пожара полностью выгорела комната, расположенная на девятом этаже бывшего общежития педагогического института. На месте обнаружено тело женщины.
– О господи! – ноет Ириска, сочувственно глядя на Соню. – Это же твоя общага, да? Ужас какой.
Перед камерой вновь возникает бомжик, который, судя по губам и тоскливому выражению лица, продолжает клянчить деньги, – звук на этот раз выключен.
– По предварительным данным, очаг возгорания находился рядом с кроватью, – невозмутимо гундит диктор. – Предположительно пожар мог начаться из-за непотушенной сигареты или неисправной проводки… А теперь – о погоде.
И он вещает об аномальных смерчах, землетрясениях, грозах.
На следующий день два рыбака – Палыч и Василич – вышли на озеро порыбачить. Они приехали сюда ночью, в ливень. Палыч клялся-божился, обещая отменный клёв и пугая Василича тем, что на скорости бросал руль и разводил руками, демонстрируя величину пойманной здесь в прошлом году форели.
– Что-то нам не везёт никак, – бурчал недоверчиво тот.
– Здесь рыба сама в руки идёт! Вот увидишь – что-нибудь да поймаем!
Они забурились в лес неподалёку от рыбной фермы, где и разбили лагерь. Раздавили, как водится, поллитру – прямо в машине, где и уснули. Напрочь проспали зорьку и только к обеду прочухались, расходились.
Сырые дрова чадили и чахли, так что завтрак ограничился холодной тушёнкой вприкуску с буханкой хлеба. Дождь перестал.
На другом берегу с утра творилось что-то чудное: то купались голые люди, то слышались крики, будто кого избивают.
После обеда, когда лодка, наконец, была спущена на воду, тот лагерь снялся, и все разъехались. Наступила блаженная тишина. Василич закинул снасти, но рыба, как назло, не клевала.
– Да где ж твой отменный клёв? – и он так склонился за борт, что их тихо дрейфующая лодка сильно накренилась.
– Спининг брать надо было, – только и хмыкнул Палыч, зажав удочку между ног и вытаскивая из банки с червями самого жирного. – Счас порыбачим, не ссы.
Из-под днища лодки показались синие, веревочные, будто придонные водоросли, колыхающиеся кончиками в толще воды.
– Палыч, глянь-кось. Эт чо такое?
Это были дреды.
Палыч присмотрелся, рассудительно хмыкнул, бросил червя обратно в банку, отложил удочку и поддел копну веслом, – та двинулась, плавно затрепыхалась, подобно щупальцам, и потянула вслед женское тело с белым лицом и выпученными от ужаса глазами.
– Порыбачили, блядь, – только и вымолвил Палыч.
Зойка в тот день была раздражительна и угрюма, – её ломало. Раньше просто хотелось выпить – до одури, до исступления, – но с появлением в жизни наркотиков уже ничто другое не могло её успокоить. В первые разы она ловила упоительный кайф, паря в вершинах блаженства, но затем ощущения поугасли, а жажда дозы – вожделенной и с некоторых пор довольно завышенной – осталась.
Она пошарила по грязной комнатке взглядом в надежде отыскать хоть что-нибудь, что можно втюхать случайному прохожему или всучить продавцам на блошином рынке, но нет: стены были пусты, в тугих ящиках старого лакированного стола, испещрённого тараканьими следами, кроме двух алюминиевых вилок лежала лишь кипа неоплаченных счетов, и даже телевизор был давно уже продан.
Вадька-Капюшон не давал в долг даже ганджи77. Никому. Да и какого сочувствия можно ждать от этого подонка? Мать родную продаст, лишь бы с выгодой. В последнее время он исчез и трубку не брал, – поговаривали, что траванул кого-то партией новой дури. С детства был изрядной скотиной.
Отбросив подушку, Зойка схватила схороненный там полиэтиленовый пакетик, припорошённый изнутри остатками белого порошка. Сунулась в него носом, всосала крошки, прослезилась, шумно зашмыгала. Стёрла слюнявым пальцем со стенки пакетика горькую пыль, потёрла по дёснам и, вывернув его, обсосала.