Соня хлопает глазами, порывается что-то ответить, но вместо этого утыкается взглядом в установленный на трубе счётчик, – тот крутится, как оголтелый. Промолчав, она понуро уходит обратно в спальню. Там горит свет, и на фоне дождливого сумрака в чёрных глазницах окон спальни её становится видно всем этим людям особенно чётко.
– Да и чёрт с вами!
Она стаскивает платье, уже не прячась. Трогает свой ошейник, – он грубый, мешает, натирает нещадно кожу. Но это со временем, должно быть, притрётся. Притрётся со временем…
…Наконец, мужчина приходит. Его разгорячённое, влажное тело пахнет кокосовым маслом и молоком, и Соня с замиранием сердца смотрит, как он, отвернувшись, одевается, – удав на плече шевелится, мышцы на бёдрах напрягаются, и на упругих ягодицах по бокам появляются и исчезают впадины. Вот он натягивает мешковатые штаны-афгани и выныривает из ворота новенькой белой футболки, даже не догадываясь, что больше её уже не наденет.
Соня тут как тут. Смотрит овечьими глазами, протягивает аккуратно скрученную в моток верёвку:
– Давай с крыши.
Он глядит на неё с сомнением, долго не отвечает. С волос на футболку капает вода, оставляя на ней потёки.
– Уверены?
– Да. Всё, что скажешь, – её ресницы трепещут, словно бабочки, попавшие в паутину.
Это договор о полном подчинении, где сценарий неизвестен и его не остановить. Абсолютное доверие, тотальное.
«О, пресвятой дух Кат Ши! – возмущённо звучит в голове Сони. – Кто ж так договаривается, дура!?»
Мужчина проверяет чокер на шее – застёгнут крепко. Забирает верёвку, в движении коснувшись сморщенными из-за воды подушечками пальцев её ледяной ладони, и Соня, как подрубленная, падает на колени – так хочет отдать ему сразу всё, пустить за штурвал, отключиться от бесконечного принятия решений и подарить ключи от своих дверей. Складывает вместе руки, точно перед молитвой.
Он обматывает их восьмёркой – оборот, ещё, пропускает между, вяжет… Грубо поддёргивает узел. Платком завязывает Соне глаза – размеренно, неторопливо. Получается туго. Заваливает её набок. Ведёт конец между ног, приматывает к бёдрам, – шершавая верёвка в движении обжигает кожу, туго впивается в промежность.
– Забери меня, – жалобно хнычет Соня.
Он снимает брюки, встаёт вплотную и пальцами стискивает ей щёки так, что рот округляется. И занимает её собой – вставшим, властным, – хищно вцепившись в волосы на затылке. Она мычит и давится, – он не даёт никакой свободы, задавая ритм и так глубоко насилуя, что перекрывает ей воздух. Паника нарастает.
«Вот тебе связка ключей, держи!»
Но там, за дверями – железобетонный блок.
Она откашливается, валится на бок и безногим тараканом корячится на полу. Тошнота подступает к горлу.
– Нет, не могу.
Мужчина хватает Соню за чокер, подтаскивает к себе, рывком поднимая на ноги, и, словно куклу, швыряет об стену. Удар спиной! Пощёчина ослепительной вспышкой взрывает мозг. Боль такая, что мысли – все до единой – вылетают, сменившись звенящим гулом.
– Тварь, – злобно шипит он.
Ослепнув от слёз, Соня сползает на пол.
– Со мной так нельзя, – стиснув зубы, рыдает она. – Со мной ТАК нельзя!
Тело, которого не ощущается, рвётся из кожи вон, – верёвки впиваются в вены, врезаются в бёдра и между ног, мешают дышать и просто везде мешают. Повязка, мокрая от слёз, держится на глазах, не позволяя увидеть, что происходит рядом.
– Развяжи меня, – Соня пытается встать.
Кровь льётся из носа потоком, и она слизывает её с подбородка и губ – раздвоенным языком. Мужчина не видит этого. Он крепко берётся за переплетенье верёвок и перетаскивает её на матрас. Гладит себя рукой.
– Сама напросилась, тварь.
– Развяжи меня, – надрывно ревёт она.
– Нет.
– Не-е-ет? – внутри что-то всхрипывает, и вместо тотального подчинения в ней просыпается нечто совсем иное. Обида перерастает в ярость.